Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

что места для де Мариньи на Багамах больше нет. Эдуард приложил огромные, поистине беспрецедентные усилия, чтобы исполнить рекомендацию присяжных и депортировать его, заявляя, что неспособность сделать это «станет прискорбным свидетельством бессилия местных властей и нанесет серьезнейший урон репутации колонии во всем мире»[838]. В итоге оправданный, но изгнанный, де Мариньи добровольно уехал на Кубу, где возобновил свою вакхическую жизнь, которая оборвалась лишь в 1998 году, когда он был женат уже на четвертой по счету супруге[839].

Убийство Оукса так и осталось нераскрытым. Оно по сей день не дает покоя исследователям и любителям загадок, а на полках книжных магазинов регулярно появляются тру-крайм бестселлеры с такими названиями, как «Убитый Мидас» (Murdered Midas) и «Змей в Эдеме» (A Serpent in Eden)[840]. Но кто бы ни был виновен, репутации герцога это не помогло. Как заметил его биограф Филип Зиглер, обычно снисходительный к своему герою, «герцог выставил себя дураком… но были и те, кто предполагал – и до сих пор предполагает, – что он совершил нечто куда худшее». Эти предположения включали и версию о сговоре Эдуарда и Оукса с мафией, и о том, что убийство было бандитской разборкой, и что перепуганный губернатор пытался добиться осуждения невинного, чтобы не стать жертвой самому. Но все эти теории – чистой воды фантазия. Легче всего согласиться с вердиктом Зиглера, что Эдуарда «можно по справедливости обвинить в поспешности, недальновидности и в том, что он позволил своей личной неприязни к де Мариньи подорвать ту абсолютную беспристрастность, которую он был обязан сохранять»[841]. В очередной раз он оказался не на высоте, и мелочность и ничтожность его натуры вновь одержали верх.

Конец 1943 года стал для губернатора мрачным временем растущей изоляции. Ему пришлось подписать приказ о внесении Веннер-Грена в черный список, что означало передачу его багамских активов американскому правительству, а затем – провести пресс-конференцию, на которой он был вынужден скрепя сердце одобрить эти действия. Не принесло ему радости и пребывание в Соединенных Штатах. Галифакс жаловался Стэнли на «слишком долгое» пребывание Виндзоров в Америке, замечая: «Не уверен, что ему полезно и дальше посещать эту страну». Ссылаясь на свои «определенные опасения» по поводу герцога и герцогини («Его манеры всегда безупречны, но до меня доходили слухи, что ее – не всегда»), он подтвердил свою убежденность в том, что губернатор метит на его посольский пост. «У меня нет ни малейших сомнений, что они оба вынашивают планы со временем занять это посольство».

И хотя он тут же оговорился: «Лично я не думаю, что это была бы блестящая идея», – Галифакс допускал, что «такое назначение и впрямь могло бы оказаться весьма хорошо принято американцами». И в этом он видел опасность, особенно с учетом того, что «в некоторых кругах американцы чуть ли не рассматривают нынешнего короля и королеву как временных регентов при несправедливо обиженном законном правителе». Он осознавал, как трудно будет противостоять любому организованному проэдуардовскому движению. «Эта страна такова, какова она есть: знакомство с ним и с ней, скорее всего, породит симпатию, а от симпатии до мысли, что с ним обошлись несправедливо, а значит, и до некоторого негодования в адрес тех, кто с ним так обошелся, – один шаг».

Поэтому Галифакс и спрашивал Стэнли, нельзя ли вновь перевести герцога и герцогиню куда-нибудь подальше. «Мораль сей басни, на мой взгляд… такова: нужно заставить премьер-министра перевести его с Багам или из любого другого места, находящегося в пределах легкой досягаемости от этой страны. Вы знаете все трудности этого лучше меня, и я могу себе представить, что они огромны. Я могу судить лишь со своей колокольни и пишу Вам так откровенно, надеясь, что не преувеличиваю своих опасений, но инстинкт подсказывает мне, что Вам следует об этом знать»[842].

Стэнли, однако, возражал, опасаясь, что такое назначение может обернуться политической катастрофой. «Проблема в том, что в любой крупной колонии – а он, разумеется, не согласится ни на какую, кроме самой крупной, – губернатору придется ввязываться в политическую борьбу, зачастую чрезвычайно ожесточенную и грязную. Я не думаю, во-первых, что брату короля подобает быть втянутым в подобные распри, а во-вторых, сомневаюсь, что человек с его подготовкой сможет выдержать все перипетии беспощадной политической войны»[843]. Эта неловкая ситуация, как признал Галифакс, была неразрешимой. «Будь я на Вашем месте, я бы чувствовал то же самое, – отвечал он Стэнли, – но, находясь здесь, я, естественно, взываю о помощи, даже понимая, что оказать мне ее почти невозможно!»[844] Герцог и герцогиня должны были оставаться там, куда их сослали. Но их неудобства меркли в сравнении с участью, постигшей их старого друга.

Шарль Бедо, промышленник-миллионер, некогда принимавший Эдуарда и Уоллис на их свадьбе в 1937 году, с начала года находился под американским арестом в Алжире в ожидании экстрадиции в Соединенные Штаты. Время от времени высказывались предположения, будто он невиновен в предъявленных ему обвинениях и пал жертвой антифранцузских настроений. Увы, недавно рассекреченные файлы МИ-5 подтвердили, что связи и контакты Бедо с нацистским режимом были вполне реальны, а умение герцога Виндзорского окружать себя сомнительными личностями оставалось неизменным.

Когда в 1940 году офицер немецкой военно-морской разведки Эрих Пфайффер встретился с Бедо в Париже, чтобы обсудить, чем промышленник мог бы быть полезен рейху, он описал его как «человека значительного, но до крайности эксцентричного, который видит идеи в своей голове уже воплощенными в жизнь»[845]. Годом ранее Бедо уже встречался с Риббентропом в Германии, но та встреча прошла не слишком гладко. Один из соратников Риббентропа был вынужден в сердцах спросить: «Господин Бедо, так вы инженер, экономист или просто дурак?»

Пфайффер, однако, был впечатлен куда больше. Они обсуждали способы разработки иранских нефтяных месторождений, и Бедо попросил немецкое гражданство в обмен на содействие, мотивируя это тем, что не желает быть повешенным как шпион. Пфайффер отмечал, что «он питал большие надежды на чин генерала немецкой армии и намеревался десантироваться в Иран в полном генеральском облачении, вплоть до брюк с широкими красными лампасами»[846].

Пфайффер, подобно Эдуарду, был покорен дерзостью и размахом видения Бедо. «В нем видишь подлинного идеалиста, почти мирового реформатора и утописта, который, впрочем, прекрасно умел сочетать свой идеализм со способностью продвигать собственные интересы». И хотя Бедо был одержим идеей «Единой Европы» – этакого Евросоюза avant la lettre[847], – он был также и почитателем Гитлера. Пфайффер писал, что «социальные реформы Гитлера особенно его впечатляли, поскольку он и сам считал себя одним из великих социальных деятелей». Он даже почтил своим присутствием «довольно унылую маленькую вечеринку» в замке Канде, где Бедо