Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

дневниках, имел с ней весьма напряженные отношения, видя в ней соперницу и часто не самого полезного советника. Она же, в свою очередь, находила его куда менее сговорчивым, чем ей бы того хотелось.

И все же ее символическая роль оставалась жизненно важной. Именно в этом качестве Хардинг и попросил ее выступить с очередной речью для поднятия боевого духа, обращенной к женщинам Британской империи, – в знак благодарности и солидарности за их вклад в дело победы. 19 марта она заметила Хардингу: «Это очень непростое предложение, ведь хочется и поздравить женщин с тем, как они справляются с мужской работой, и в то же время дать понять, что после войны они должны быть готовы уступить место (и отойти в сторону)»[807][808]. Речь была должным образом сочинена Ласселсом, Черчиллем и епископом Личфилда («любопытное трио соавторов, которым вряд ли когда-либо доведется вновь поработать вместе», – съязвил Ласселс)[809] и прозвучала в эфире 11 апреля.

Как и в ее предыдущем выступлении 10 августа 1941 года, главной целью речи было подчеркнуть единение и солидарность с народом. Текст, сочиненный для нее тремя мужчинами, был посвящен «борьбе добра со злом», и она говорила о том, как женщины Британии «в эти годы трагедии и славы, сокрушительной скорби и блестящих свершений, заслужили благодарность и восхищение всего человечества».

Она тактично превозносила и собственные с королем усилия («постоянно путешествуя… по всем уголкам этих островов, я имею счастье воочию видеть ту поразительную работу, что женщины ведут повсеместно») и призывала соотечественниц гордиться своими достижениями, которые, по ее словам, были не менее важны, чем ратные подвиги их мужчин. Ее роль – роль женщины в мужском мире – не подчеркивалась, но на фоне часто неуверенных выступлений ее мужа ее уверенная и плавная речь недвусмысленно указывала даже самым недальновидным, где на самом деле кроется сила, стоящая за троном.

Речь была принята с восторгом. Черчилль написал королеве, поздравляя ее с «выдающимся успехом», похвалив ее голос как «ясный и завораживающий» и добавив: «Я отовсюду слышу лишь похвалы и восторги»[810]. Сама королева отозвалась о своем выступлении скромнее, заметив, что «кое-что в нем было наивно и простовато», но ее главный посыл – вера в «созидательную и динамичную силу христианства»[811] – был достаточно искренним, чтобы сохранить доброе отношение и к ней самой, и ко всей королевской семье.

И вот теперь, когда премьер-министр вновь обрел здоровье и силы[812], можно было радоваться вестям о решительной победе в Северной Африке 13 мая – событии, которое остроумные американцы тут же окрестили «Тунис-градом». И хотя запланированную благодарственную службу в Вестминстерском аббатстве пришлось отменить, потому что идея собрать всю политическую и монаршую верхушку страны в одном месте была признана сомнительной[813], король ликовал и не переставал восхищаться своим премьером. Он дал разрешение опубликовать поздравительную телеграмму Черчиллю на первой полосе The Times, в которой превозносил «прозорливость и несгибаемую решимость» премьера в проведении кампании и заявлял, что его труды «неизмеримо увеличили долг»[814] страны перед ним. Черчилль ответил со смирением, достойным государственного деятеля («Ни один министр короны никогда не получал столько доброты и доверия от своего государя… это было для меня драгоценной поддержкой и утешением»)[815], а The Times славила короля как «неизменный пример мужества, уверенности и самоотдачи для всей нации»[816].

Воодушевленный военными успехами, в июне король и сам готовился отправиться в Северную Африку с визитом для поднятия боевого духа. Это был его первый выезд из Британии с декабря 1940 года, и он был исполнен глубокого символизма. Галифакс писал с одобрением: «Весть о том, что король в Африке, привела американцев в восторг, как, не сомневаюсь, приведет в восторг и наш народ. Некоторые считают, что это слишком большой риск, но я лично чувствую, что такие риски оправданны, и монархия от них, несомненно, только выигрывает»[817].

Всего полгода назад полет в Тунис был бы для него смертельно опасен, но теперь он мог путешествовать без помех. По словам Ласселса, «12-го числа король… вылетел в Алжир, где и пребывает поныне, к великому удовлетворению всего союзного мира».

Наконец, казалось, трагедию сменила слава. Британия и ее союзники стояли на пороге полной военной победы, и некогда немыслимая идея безоговорочного разгрома Германии и Гитлера с каждым днем обретала все более реальные черты. 28 мая король даже заметил, что «бомбардировки Германии будут продолжаться с неослабевающей силой, и если немецкий боевой дух в какой-то момент дрогнет, мы немедленно высадим на континент десант всеми имеющимися силами»[818]. И все же до конца войны оставалось еще два года. И даже по мере того, как дела страны шли на поправку, личные дела королевской семьи и герцога с герцогиней Виндзорскими вскоре должны были вступить в новую, доселе неизведанную фазу.

16. «На Багамах не соскучишься»

Сэр Гарри Оукс – по крайней мере, после того как Веннер-Грен был низвергнут во тьму внешнюю[819] – был центральной фигурой в Нассау в июле 1943 года. Он прибыл на остров в 1935-м и сделал его своей резиденцией – из налоговых соображений. Своим несметным богатством он был обязан открытию в Канаде золотого прииска «Лейк-Шор-Майн» (Lake Shore Mine), который некоторое время считался самым производительным в Западном полушарии. Сказать, что он был «богат как Крез», – значит не сказать ничего. Его личное состояние было таково, что он превосходил богатством многие государства.

При иных обстоятельствах на него, возможно, и смотрели бы с подозрением, но, учитывая его статус британского подданного и щедрого филантропа, он считался куда более полезной фигурой, чем его шведский сосед. В 1939 году Георг VI даже пожаловал ему рыцарский титул за благотворительные заслуги перед Британией, Канадой и Багамами, и он был видным членом Палаты собрания Нассау. Никакого нацистского шлейфа за ним не тянулось. Как говорил его друг Эрик Халлинан: «Он был невысоким, энергичным, суровым человеком, и счастливее всего чувствовал себя за рулем бульдозера. Его внешность и манеры, хоть и грубоватые, не были вульгарны; ему было присуще природное достоинство. Деньги его не испортили; по сути, он остался тем же простым, целеустремленным человеком, что некогда бродил по миру в поисках золота, а найдя его, раздал большую часть своего богатства»[820].

Его отношения с герцогом и герцогиней Виндзорскими были теплыми. В октябре 1940 года он предложил им временное пристанище, пока Дом правительства перестраивали под их взыскательные вкусы, и они с облегчением приняли его приглашение пожить в «хижине у моря» на территории его поместья в Нью-Провиденс. Его жена, Юнис, стала близкой подругой Уоллис, которая была благодарна за