Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

невосполнимая потеря, и я буду ужасно по нему скучать». Но закончил он на более бодрой ноте: «Нам пришлось выдержать несколько тяжелых ударов, но теперь мы готовы нанести мощный ответный удар. Страна никогда не была так едина, как сейчас, и все – мужчины и женщины – вносят свой вклад в промышленность и во все виды военной работы. Дух народа после трех лет войны удивительно силен»[771].

Но это вдруг вспыхнувшее братское тепло быстро погасло. Вскоре вновь всплыли старые обиды из-за денег и титула Уоллис, и тон снова стал холодным и пренебрежительным. Смерть Кента не привела к долгой оттепели в их отношениях. Пока его вдова оплакивала мужа, страна, которой он служил, продолжала свою борьбу с державами оси. Казалось, этой войне не будет конца.

15. «Годы трагедии и славы»

«Я глубоко убежден, что ничто, написанное личными секретарями, не должно видеть свет еще долгое время после смерти их патронов». Так 1 ноября в Виндзорском замке Ласселс писал в своем дневнике, размышляя о будущем. И хотя он признавал: «Мысль о том, что любое упоминание о нынешнем короле, сделанное в этой книге, будет преждевременно обнародовано, причиняет мне боль», он не разделял мнения королевы Марии, считавшей, что долг личных секретарей во все века – все видеть и ни о чем не писать. «Если бы те, кто стоит “за кулисами”, никогда не брались за перо, – утверждал он, – история лишилась бы некоторых из своих ценнейших документов, а литература – некоторых из своих сокровищ». И с праведным пафосом заключал: «Не понимаю, как история отыщет истину, если современникам не будет позволено ее записывать»[772][773].

Свидетельства очевидцев – Ласселса, Хардинга, Монктона и других влиятельных фигур из окружения королевской семьи в годы Второй мировой войны – бесценны не только с исторической, но и с человеческой точки зрения. Порой рассказы о битвах и конфликтах, будь то мировых или личных, захватывают своей прозорливостью или удивляют своей близорукостью. Например, военные дневники Ченнона сегодня возможно воспринимать разве что с немалой дозой драматической иронии.

И все же, когда Ласселс начинал вести свою ежедневную хронику, сперва в роли помощника личного секретаря короля, а с 17 июля 1943 года – уже в качестве полноправного личного секретаря, он не мог предвидеть исхода той войны, летопись которой вел. Чередуя путеровские[774] банальности с отчетами о смерти и разрушении, он, должно быть, не раз задавался вопросом, не станет ли его дневник эпитафией той Британии, которую он знал. 1942 год стал хроникой разочарований, низшей точкой которой стала гибель герцога Кентского. Несмотря на проблески надежды – вступление Америки в войну и увязание Германии на Восточном фронте, – долгожданный перелом все не наступал.

И потому с каким же облегчением 3 ноября король записал в дневнике: «На обед приезжал премьер-министр. Он сказал: “Я принес вам победу”… в самое ближайшее время мы должны узнать итоги сражения. Что за ликование будет!»[775] На следующий день он смог подтвердить, что это правда: «Наконец-то победа. Как же это хорошо для нервов»[776], – и по всей стране началось всенародное торжество. 15 ноября Ласселс писал: «Этим утром по всей стране церковным колоколам, молчавшим с июня 1940 года, было велено вновь зазвонить в честь нашей победы»[777]. Союзные войска одержали триумф в битве при Эль-Аламейне. Это и позволило Черчиллю произнести свою бессмертную фразу: «Это не конец. Это даже не начало конца. Но это, возможно, конец начала». С высоты прожитых лет премьер-министр позже напишет: «Можно сказать и так: “До Аламейна мы не знали побед. После Аламейна мы не знали поражений”»[778].

Успешная стратегия союзников в Северной Африке была отчасти обязана личным отношениям, сложившимся между королем и Дуайтом Д. Эйзенхауэром, Верховным главнокомандующим Союзными экспедиционными силами. Когда в июле 1942 года Эйзенхауэр был принят в Букингемском дворце, он с удивлением и облегчением обнаружил, что король – «весьма приятный в общении и “в курсе” всех текущих и будущих планов операций союзников»[779]. То же повторилось и в октябре, когда монарх, будучи прекрасно осведомленным, смог запросто обсудить с ним секретную миссию, которую Эйзенхауэр предпринял в Северную Африку для установления связи с вишистами перед началом операции «Факел». К тому времени король уже настолько освоился в подобных квазидипломатических встречах, что мог позволить себе говорить с теплотой и юмором. Обращаясь к заместителю Эйзенхауэра, генералу Марку Кларку, он пошутил: «Я все о вас знаю. Это ведь вы совершили то сказочное путешествие. Кстати, правда, что вас выбросило на берег без штанов?»[780][781].

Но победа была слишком долгожданной, чтобы сводить все к шуткам. Свое ликование король выразил в письме Черчиллю. «Я был вне себя от радости, получив эту весть, как и все остальные. Из наших многочисленных и долгих бесед я знал, что ликвидация Африканского корпуса и устранение угрозы Египту были вашей главной целью, самой важной из всех прочих операций, которыми вам приходилось руководить». Он завершил письмо панегириком премьер-министру: «Когда я оглядываюсь назад и думаю о всех тех бессчетных часах напряженного труда, что Вы вложили, и о многих милях, что вы преодолели, чтобы привести эту битву к столь успешному финалу, я понимаю, что вы имеете полное право ликовать; а наш народ однажды будет безмерно благодарен вам за все, что вы сделали. Большего я сказать не могу»[782].

Черчилль был растроган. Он поблагодарил своего монарха за «доброе и милостивое письмо» и ответил: «Ни один министр в новейшие времена, да и, смею сказать, в стародавние, не получал большей помощи и утешения от своего государя, и именно это, с растущей надеждой, и привело нас так далеко – к светлеющим, как я чувствую, небесам». Он добавил и личную ноту: «Излишне заверять Ваше Величество в моей преданности Вам, Вашей семье и нашему древнему, лелеемому нами Величеству – истинному оплоту британской свободы против любой тирании; но я надеюсь, что могу позволить себе и чувство личной дружбы, которое так остро и живо в моем сердце и которое лишь окрепло в эти суровые военные годы»[783].

Однако сам король продолжал сражаться на два фронта. И пока успехи союзников в Северной Африке приносили ему радость, ему приходилось иметь дело с неугомонным герцогом Виндзорским. После смерти герцога Кентского Эдуарда охватил новый приступ гнева из-за отлучения от семьи, и 10 ноября он с ледяной учтивостью обратился к Черчиллю с вопросом, нельзя ли вновь поднять вопрос о титуле для Уоллис. Их июньская встреча несколько смягчила былую вражду, и теперь герцог