Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Эдуарда VIII, но был схвачен, не успев довести свой замысел до конца. Макмагона выставили фантазером и искателем дешевой славы, который никогда и не помышлял о реальном покушении, и эта версия на десятилетия вошла в учебники истории. Однако после рассекречивания документов из архивов МИ-5 и сенсационной находки ранее неизвестных мемуаров Макмагона «Он был моим королем» (He Was My King) в бумагах Уолтера Монктона в Оксфорде, начала проступать весьма неприятная, если не сказать крамольная, правда. МИ-5 либо намеренно закрыла глаза на готовящееся покушение, либо, что еще хуже, была его активной соучастницей[740].

И если Эдуард VIII мог стать мишенью для спецслужб из-за того, что его связь с Уоллис Симпсон считалась национальным позором, а дружба с нацистами вроде фон Риббентропа – угрозой безопасности страны, то герцог Кентский воплощал эти риски в десятикратном размере. И пусть к 1942 году он, казалось бы, был примерным семьянином и патриотом, звездой кинохроники и газетных репортажей о воздушной войне, над ним по-прежнему висели две угрозы. Во-первых, некоторые из его былых конфидентов могли в любой момент заговорить, и их рассказы об опасных связях герцога были бы куда губительнее, пока он был жив. А во-вторых, ходили упорные слухи, будто он разделял со своим старшим братом то, что было губительно для его страны: симпатию к нации, с которой велась война.

Отношение Кента к Эдуарду было исполнено противоречий. В юности они были очень близки, и во время отречения Кент сочувствовал брату больше, чем кто-либо другой, – во многом потому, что ему нравилась Уоллис: она, быть может, напоминала ему Кики Престон. И все же он до последнего пытался отговорить старшего брата от рокового шага, понимая, какой удар это нанесет герцогу Йоркскому. В сам день отречения он был в отчаянии и кричал: «Это невозможно! Этого не может быть!»[741] Он счел своим долгом первым из всей семьи навестить брата в его австрийском изгнании в феврале 1937-го и, без сомнения, приехал бы на его свадьбу, если бы получил на то разрешение. А в знак протеста против его отсутствия подаренная им шкатулка Фаберже была демонстративно возвращена.

Но к 1939 году обожание сменилось куда более трезвым взглядом. 22 сентября он говорил Бетти Лоусон-Джонстон, что, когда Эдуард встречался с королем, «весь разговор в Букингемском дворце свелся к его собственной персоне», и недвусмысленно дал понять, что больше не числит себя в сторонниках изгнанной четы. «И слава богу, что они уехали, – добавлял он, – потому что иметь его здесь – сплошная головная боль, и никогда не знаешь, что они выкинут в следующий раз… Интересно, вы их видели или, может, слышали какие-нибудь гадости о них…?»[742]

И все же те самые «гадости», о которых говорил Кент, с таким же успехом могли быть обращены и против него самого. Он был близок с немецкой родней: Филиппом Гессенским и Карлом Эдуардом, герцогом Саксен-Кобург-Готским; а сестра его жены была замужем за немецким аристократом, графом фон Терринг-Йеттенбахом. Он был частым гостем в поместье Гессенов в немецком Кронберге и с удовольствием принимал у себя в Лондоне немецких сановников, невзирая на их видные посты в нацистской партии. Порой его светское общение с этими людьми переходило все границы и приличий, и здравого смысла. Так, 2 июля 1939 года, на свадьбе принцессы Ирины Греческой в Италии, он неосторожно поделился с Гессеном своими опасениями по поводу надвигающейся войны. В результате разведданные о том, что вторжение в Польшу повлечет за собой объявление войны со стороны Британии, легли на стол Гитлеру уже 23 августа.

Не исключено также, что, когда в мае 1941 года Рудольф Гесс приземлился в Шотландии, он надеялся встретиться не только с Гамильтоном, но и с Кентом. Герцог был другом лорда-стюарда, и в том году они не раз виделись в свете. Ходили даже неподтвержденные, но будоражащие воображение слухи, будто Кент находился неподалеку в ночь прибытия Гесса и вместе с другими прогермански настроенными единомышленниками хотел заключить сепаратный мир, чтобы затем представить его королю и Черчиллю как свершившийся факт. Самые же причудливые теории заговора и вовсе гласили, будто МИ-5 пыталась шантажом втянуть его в эту игру, чтобы выявить прогерманские настроения в Британии, и не в последнюю очередь – чтобы проверить, есть ли хоть доля правды в упорных слухах о желании герцога Виндзорского вернуться на родину в качестве нацистской марионетки.

Все эти истории остаются в лучшем случае домыслами, основанными на косвенных уликах, а в худшем – фантазиями, сочиненными газетами и так называемыми историками[743]. Погоня за сенсацией застит глаза и мешает беспристрастно излагать правду. Да, у Кента было много немецких друзей и родственников, но тем же самым в довоенные годы могла похвастать и добрая половина британского высшего света. Подобно Гамильтону и Баклю, он, возможно, лично и симпатизировал политике умиротворения больше, чем это делала королевская семья официально, но это едва ли доказывает, что он был скрытым нацистом. Он был скорее плейбоем, нежели политиком, что идеально выразил прусский принц Луис Фердинанд, описав его как «артистичного, женственного и… [любителя] крепких духов»[744]. И лишь загадочные обстоятельства его гибели 25 августа 1942 года до сих пор заставляют гадать, что же случилось на самом деле.

Когда Кент в прошлом году посетил Соединенные Штаты, родилась идея, что по возвращении в Британию ему следует отправиться в Исландию, чтобы поднять боевой дух расквартированных там американских солдат. В июне 1940 года он побывал в Португалии – формально для празднования 800-летия независимости страны, а на деле – чтобы напомнить о близости Британии к Португалии и показать, что его осажденная родина отнюдь не сломлена. Эта поездка, несмотря на нацистское влияние, с которым вскоре столкнется его брат, оказалась весьма плодотворной.

И хотя визит в Исландию в 1941 году так и не состоялся по ряду причин, не в последнюю очередь из-за сомнений в его политической целесообразности, личный секретарь герцога, Лоутер, добился, чтобы поездку перенесли на более поздний срок, после вступления США в войну. Он с величайшей тщательностью подошел к ее организации. 25 августа он, Кент и еще 13 человек должны были вылететь с базы ВВС Инвергордон в Шотландии на базу ВВС Рейкьявик и вернуться через шесть дней. Кандидатура Кента в качестве посредника между двумя странами казалась идеальной, ведь у него сложились теплые отношения с Рузвельтами, у которых он гостил в Америке. Президент даже стал крестным отцом его новорожденного сына, Майкла Джорджа Чарльза Франклина, из-за чего Кент был, по его словам, «безмерно счастлив и очень горд»[745].

Ранним утром 24 августа Кент покинул Коппинс. На следующий день, около часа пополудни, он, Лоутер и остальные вылетели из Инвергордона на самолете Short Sutherland Mk III. Стоял туман, но не настолько плотный, чтобы отменять полет.