Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

твою репутацию». Пока Уоллис жаловалась тете, что вся эта сага доставляет герцогу «бесконечные неприятности из-за закрытия всех предприятий [Веннер-Грена]» и распространения «диких историй» о его деятельности, обоих терзало беспокойство, как бы их не связали со скандалом. Уоллис с горечью заметила, что «настоящая ценность “дела Веннер-Грена” для новостей теперь лишь в том, что он был “приятелем Виндзора”, и в одной из статей даже заявлялось, будто он известен в мире главным образом не как один из великих международных финансистов, а как друг герцога и герцогини Виндзорских»[706]. Угроза была очевидна: если они не порвут с Веннер-Греном как с другом и деловым партнером и не прекратят с ним контакты, их положение окажется под ударом. Не исключено было и то, что вновь всплывут вопросы об их деятельности в Лиссабоне, и на них ляжет тень подозрения в сотрудничестве – или чего похуже – с врагом.

Справедливости ради следует отметить: Эдуард не хотел разрывать отношения с Веннер-Греном, которого, по его мнению, суд общественного мнения осудил бездоказательно. Возможно, в судьбе друга он видел отражение собственной. Однако в игру вступали прагматические соображения о его будущем и будущем Уоллис. Им обоим понравилась поездка в Америку в конце 1941 года, и они надеялись посетить страну снова. Ассоциация с опальной и прогерманской фигурой, однако, грозила включением в список заблокированных граждан. Это поставило бы крест на их шансах покинуть Багамы и имело бы катастрофические последствия для их послевоенной жизни. Поэтому, несмотря на то что герцог писал Веннер-Грену, что верит в его невиновность, он и Уоллис сочли необходимым принять меры предосторожности. Больше они его никогда не видели; Веннер-Грен умер в 1962 году, и вопрос о его истинной преданности так и остался открытым.

Таким образом, избавившись от дурного влияния, Эдуард принялся обеспечивать безопасность Нассау и своей штаб-квартиры в Доме правительства от атак подводных лодок, в то время как они с Уоллис с нескрываемым презрением взирали на недавний приток американцев на остров. Их общее настроение лучше всего передает письмо Уоллис к тете от 30 марта, в котором она назвала американцев «ужасными людьми… это все равно что общаться с лавочниками из Вашингтона», и с горечью жаловалась: «Я бы очень хотела, чтобы мы могли переехать куда-нибудь, где живут по крайней мере люди нашего круга»[707].

Фигура более респектабельная – епископ Нассау Джон Доглиш, покидавший остров, чтобы вернуться в Англию, – стала для герцогини настоящей находкой. Она настолько прониклась к нему доверием, что предложила написать для него рекомендательное письмо своей свекрови. Несмотря на пропасть вражды, лежавшую между Уоллис и королевой Марией – они никогда не разговаривали напрямую и виделись всего дважды, мельком, во время правления Георга V, – Уоллис написала ей: «Мне всегда было горько и больно оттого, что я стала причиной отдаления между матерью и сыном, и я не могу не думать, что должны быть минуты, сколь бы мимолетными они ни были, когда вы задаетесь вопросом, как там Дэвид». Она рассыпалась в комплиментах Доглишу, назвав его «очаровательным человеком», и тут же предложила использовать его как связного для получения новостей из первых рук о своем старшем сыне. Затем, играя на чувствах свекрови, она добавила, что «ужасы войны и бесконечные разлуки семей, на мой взгляд, лишь подчеркнули важность семейных уз». Письмо своей цели достигло – Доглиш был принят, но все же Уоллис позже напишет: «Когда епископ упомянул [королеве Марии], чем я занимаюсь, судя по всему, с некоторой долей признательности и одобрения, ответа не последовало. Он столкнулся с каменной стеной безразличия»[708][709].

После того как Веннер-Грен подвергся остракизму, герцог и герцогиня принялись искать нового союзника. Встреча со старым сторонником Эдуарда, Бивербруком, отдыхавшим в Нассау после ухода из Кабинета, принесла им утешение. Герцог обратился к издателю – теперь политику – с просьбой о поддержке, заметив: «Своевременное слово от вас может в конечном счете привести к использованию моих услуг в более полезной сфере, чем моя нынешняя»[710]. Однако Бивербрук был прагматиком. Он был рад помогать Эдуарду, когда тот был королем, но теперь видел в такой помощи мало личной выгоды. Он пообещал сделать все возможное, а затем не сделал ровным счетом ничего. Губернатор и его жена вновь остались без друзей и в полном одиночестве.

Еще одна поездка в Америку принесла лишь временное облегчение, и даже ее официальная цель – обсуждение герцогом сотрудничества США и Багам в области обороны – заставила Уоллис с отчаянием писать тете: «Стоит ли мне вообще пытаться ехать? Я получаю так мало удовольствия от бесконечного внимания и того, что на меня везде пялятся». Но Эдуард был непреклонен. Они уехали вместе 28 мая, несмотря на то, что Галифакс по-прежнему сомневался в разумности этого шага. Месяцем ранее он направил телеграмму в Министерство иностранных дел, где предупреждал, что, хотя Рузвельт и не возражает против присутствия пары, «со своей стороны, [Галифакс] будет сожалеть о визите [герцога Виндзорского]. Мы находимся на волне антибританских настроений, которые показывают некоторые признаки спада, но есть немало тех, кто с радостью ухватится за что угодно, чтобы снова их разжечь». Он заключал, что «если визит неизбежен, [я надеюсь], он будет как можно более скромным и непродолжительным»[711]. Своей сестре он высказался с еще большей откровенностью: «В данный момент мы несколько подавлены предстоящими визитами, которые потребуют много времени и усилий… Герцог грозится остаться дольше, и я уверен, что это отнимет невероятное количество моего времени… Я совершенно не в восторге от идеи их приезда сюда»[712].

Тем временем на предполагаемый визит в Южную Америку наложил вето Иден, который заявил Черчиллю: «[Такой визит] определенно вызовет подозрения в Вашингтоне… любой видный гость в Латинской Америке должен иметь возможность говорить авторитетно и со знанием дела о том, что мы предпринимаем для победы в войне… Герцог Виндзорский на это не способен»[713]. Эта мысль рефреном звучала во всех официальных депешах того времени: любые предполагаемые поездки Эдуарда следовало пресекать на корню. В телеграмме от британского верховного комиссара в Южной Африке, которого прощупывали насчет возможного посольского поста для герцога, говорилось: «Не могу отделаться от ощущения, что присутствие [герцога] в официальном качестве где-либо в Южной Африке может повлечь за собой самые неловкие последствия для общественного мнения как африканеров, так и британцев»[714][715].

Король был в полной мере осведомлен о тех трудностях, что создавал его брат. «Д. написал У[инстону], прося разрешения покинуть Багамы в августе, где он пробыл уже 2 года, – писал он. – Куда ему ехать и чем заниматься? Сюда он в любом случае приехать не может,