Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

на публику. Одним из таких жестов стало назначение принцессы Елизаветы полковником Гренадерской гвардии в день ее 16-летия, 21 апреля. К новой роли она подошла с присущей ей серьезностью, и в тот же день провела инспекцию полка в Виндзорском замке – это стало ее первым официальным публичным выходом. Держалась она уверенно, возможно, даже чересчур: когда принцесса, не понижая голоса, сделала несколько критических замечаний в адрес гвардейцев, один из офицеров деликатно заметил Кроуфи: «Первое требование к действительно хорошему офицеру – это умение сочетать справедливость с милосердием»[684].

Тем временем Черчилль предложил королю пропагандистский ход: посетить Северную Ирландию и встретиться с прибывающими американскими войсками. Целью было распространение фильмов об этом событии через кинохронику, что, по его мнению, было бы полезно как для американской, так и для европейской пропаганды. А герцог Глостерский, который недавно впервые стал отцом, в апреле отправился в длительный военный тур по странам Африки, Индии и Ближнего Востока. Задача состояла в том, чтобы напомнить Содружеству и его войскам, что ни королевская семья, ни сама страна о них не забыли. Как непритязательно выразился герцог, которого старший брат едко прозвал «Неизвестным солдатом»: «От этого должно быть больше пользы, чем вреда»[685]. В поездке его держали вдали от опасностей немецкого наступления, и он проводил большую часть времени, попивая виски в официальных резиденциях и делясь глубокомысленными наблюдениями. Он сообщил, без сомнения, изумленному королю, что «пустыня – место, полезное для здоровья, но, конечно, не во время сражения»[686].

И все же ярким свидетельством лихорадочной атмосферы тех дней стало то, что пока герцог Глостерский созерцал пески, в Лондоне один консерватор, сэр Джон Уордлоу-Майлн, предпринял попытку сместить Черчилля через вотум недоверия. Для этого были основания: премьер-министр в начале 1942 года утратил былую хватку в Палате общин. 12 апреля Ченнон даже назвал его выступление «неуверенным, запинающимся, почти невнятным»[687]. А на фоне «Бедекер-рейдов», опустошавших исторические города Британии – Норидж, Эксетер, Бат, – его пошатнувшаяся репутация и не думала восстанавливаться.

Хардинг в марте сетовал в письме к Монктону: «У нас тут в последнее время было совершенно уныло. Одна неудача за другой давала недовольным в парламенте и прессе… повод для чрезмерной критики… результатом такого злоупотребления свободой прессы стала временная утрата веры народа в компетентность своих лидеров». В его словах сквозили авторитарные нотки, когда он жаловался, что «значительная часть прессы, кажется, не в состоянии понять, что их “свобода”, если ею злоупотреблять, перестает быть здоровым символом демократии и становится смертоносным бумерангом, сея сомнения и тем самым подрывая моральный дух». Завершил он письмо надеждой, что «эта неприятная фаза теперь проходит»[688][689].

И хотя Хардинг и королева сходились в своем неприятии свободной прессы, газеты тем не менее выполняли свою демократическую функцию, позволяя выражать недовольство политиками. Если бы эти жалобы набрали обороты, они могли бы нанести ущерб и правительству, и самому Черчиллю. Однако Уордлоу-Милн примкнул не к тому лагерю. Он объявил, что для восстановления веры общества в ведение войны пришло время для нового главнокомандующего британскими вооруженными силами. Его кандидатом был не кто иной, как герцог Глостерский.

Предложение было до смешного нелепым. Ченнон писал о «непочтительном смехе», который оно вызвало, и отмечал: «Я тут же увидел, как лицо Уинстона просветлело, словно внутри него зажглась лампа, и он благодушно улыбнулся. Теперь он знал, что спасен»[690]. Всего за несколько дней до этого у Черчилля был напряженный разговор с его другом и доверенным лицом, Бобом Бутби. Позже Бутби комментировал: «Это был единственный раз за всю войну, когда я видел [Черчилля] по-настоящему встревоженным, потому что единственное, чего он боялся в мире, – это парламент». Теперь его страхи рассеялись.

Окажись Уордлоу-Милн марионеткой в чужих руках, его предложение, сделанное без ведома и одобрения Глостера[691], сослужило бы Черчиллю наилучшую службу. Парламент разгромил эту инициативу 475 голосами против 25, и тем самым спас репутацию премьер-министра, которая в тот момент находилась на самой низкой точке за все время его правления. Сам Черчилль с иронией отзывался об этой затее, говоря, что «сочетание верховного главнокомандующего с почти неограниченными полномочиями и его связь с королевским герцогом, казалось, имело некоторый привкус диктатуры»[692]. Этот фарс не только спас премьера, но и вернул ему симпатии прессы. New Statesman назвал идею Уордлоу-Милна «фантастической и абсурдной», подчеркнув, что «во время этого серьезного кризиса никто [не мог бы подумать], что назначение главнокомандующим королевского герцога станет подходящим средством»[693]. Смысл произошедшего был ясен всем. Черчилль получил недвусмысленное предупреждение, но в отсутствие реальной альтернативы его лидерству больше не бросали вызов. До конца войны вопрос о доверии ему в парламенте не поднимался. И уже к 28 апреля король с облегчением записывал, что «Уинстон был более доволен положением дел в целом», и с надеждой добавлял: «Моральный дух немецкого гражданского населения не слишком высок»[694].

Это была редкая передышка. Всю весну и начало лета 1942 года Черчилль и Рузвельт были поглощены планированием второго фронта в Европе. При поддержке американцев они надеялись ослабить давление на Советы, с лидером которых Черчиллю теперь приходилось считаться. Он как-то съязвил Колвиллу: «Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы по крайней мере благосклонно отозвался о дьяволе в Палате общин», – и теперь ему приходилось иметь дело со Сталиным и Рузвельтом, людьми, которые договариваться не любили. В эти стратегические обсуждения был вовлечен и король. Подавив былую неприязнь к американскому президенту, он 11 марта писал ему: «Хотя подготовка потребует времени и огромных усилий, окончательный исход – победа – без всякого сомнения, будет за нами»[695].

В апреле король вновь встретился с Гарри Гопкинсом, который исполнял роль посланника Рузвельта на земле, или, по крайней мере, в Британии. На одном из обедов, где присутствовали также Черчилль и сэр Алан Брук, начальник Имперского Генерального штаба, речь зашла о стратегии немцев. Брук высказал мнение, что Гитлер, скорее всего, нанесет удар по Кипру и Сирии, сосредоточив силы в Восточном Средиземноморье. Это, в свою очередь, означало, что театр военных действий сместится из Европы в Африку, а долгожданное вторжение в Европу, на котором настаивал Сталин, не состоится ни в 1942, ни в 1943 году. Вместо этого к июлю союзные державы пришли к решению, что ареной для операции «Факел» станет Северная Африка. Ее проведение было намечено на ту же осень.

Предвидя, что Сталин будет разгневан таким поворотом событий, Черчилль решил сам отправиться в Москву для обсуждения военных вопросов. Перед его отъездом король написал ему с привычной теплотой, как боевому товарищу. Приветствуя эту «эпохальную» миссию, он сказал: «Я буду следить за вашим