Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

и нет никого, кроме случайных американских визитеров, с кем можно было бы подружиться». Имя Веннер-Грена не упоминалось, но Галифакс выразил сочувствие положению герцога, заметив, что «все это, безусловно, звучит довольно безрадостно».

У Эдуарда была одна неизменная черта: встречая человека, которого он считал ровней себе по социальному или экономическому положению, он раскрывался и становился на удивление откровенным. Так, он поведал Галифаксу, что «сделал все возможное, чтобы играть по правилам и не создавать трудностей, но семья не ответила ему тем же, и теперь он больше никогда не хочет их видеть». И хотя он смирился с тем, что останется на Багамах до конца войны, он уже строил планы на будущее («Франция – не лучший вариант», – заметил он) и подумывал об Америке как о возможном пристанище, поскольку больше не чувствовал себя желанным гостем в Британии. И в этом, по крайней мере, он не ошибался.

Галифакс, со своей стороны, отметил все то же поразительное отсутствие у герцога самосознания – «он очень слабо представляет себе все сложности, присущие его положению», – и вмешался, как мог, напомнив бывшему монарху, что «ему следует помнить об опасности чрезмерной шумихи, способной воскресить былые обиды и критику». Но его слова были проигнорированы: Эдуард счел их «совершенно необоснованными». И все же послу удалось представить их встречу в самом радужном свете.

Сообщая Черчиллю, что герцог отзывался о нем «очень хорошо» – что разительно контрастировало с гневными письмами начала года, – Галифакс описал и семейную жизнь Эдуарда как вполне устоявшуюся. «Он сказал, что абсолютно счастлив с самой чудесной женой на свете, да и сам, безусловно, выглядит прекрасно – гораздо спокойнее и менее напряженно». В заключение посол заметил, что было бы «жестоким обращением с животными» запрещать паре будущие визиты в Америку, но тут же предупредил Черчилля, что его официальный доклад королю о беседе с герцогом был значительно «причесан» и смягчен, добавив: «Только не показывайте ему это письмо!»

Галифакс также поделился своими размышлениями об американских настроениях после потопления немецкой подлодкой эсминца США. «Полагаю, это возымеет некоторый эффект на общественное мнение, за исключением твердолобых изоляционистов, и, возможно, ускорит события в ряде направлений. Но я сомневаюсь, что это изменит общую политику настолько, чтобы привести их к открытому объявлению войны»[656]. Отказ Рузвельта форсировать вступление в войну разочаровывал и Галифакса, и Черчилля. Казалось, что спустя два с лишним года после начала конфликта все зашло в тупик.

И пусть герцог тешил себя мыслью, что его визит в Америку прошел гладко, если не считать мелкого конфуза с изменением планов ради поездки на завод Chrysler[657] в Детройте 29 октября[658], – освещение в прессе было не самым доброжелательным. И вот 25 ноября лейбористский депутат Александр «Сэнни» Слоун поднялся в парламенте и задал вопрос Джорджу Холлу, заместителю министра по делам колоний: «Ведомо ли моему уважаемому другу о тех едких комментариях, что появляются в газетах Соединенных Штатов и не только по поводу этого визита? Особенно в отношении показной демонстрации драгоценностей и роскошных нарядов в то время, как народ этой страны сидит на строжайших пайках. И если ведомо, то не представит ли он своему достопочтенному другу премьер-министру предложение отозвать этого джентльмена и его жену, ибо их визит наносит определенный вред и уж точно не приносит никакой пользы?»

И хотя Раунделл Палмер, министр экономической войны, попытался возразить: «Известно ли уважаемому джентльмену, что упомянутые им сообщения в прессе отнюдь не отражают того радушного приема, что был оказан герцогу и герцогине в Соединенных Штатах?» – Слоун, бывший шахтер и несгибаемый профсоюзный деятель, не отступал. «Неужели уважаемому джентльмену неведомо, что существуют буквально десятки тысяч этих газетных вырезок, которые не просто просачиваются в страну, а наводняют ее? Если его благородный друг не в курсе, то я уверен, он просто не следит за прессой»[659].

Эта атака была подробно освещена в газетах. Смущенный Черчилль отправил герцогу телеграмму с заверениями, что сожалеет об инциденте и что Слоун действовал практически в одиночку, без особой поддержки в Палате общин. Отметив, что после первых сообщений пресса в основном замолчала, он посоветовал оставить этот вопрос. И все же этот эпизод вновь напомнил Эдуарду, сколь шаткой остается его репутация на родине. Возвращение в Британию казалось все более призрачным, даже после войны. А конец самой войны – невозможным. 24 ноября король с тоской сетовал: «Все это так удручает, и чувствуешь себя таким безнадежным и беспомощным. Хоть бы одна маленькая добрая весть, чтобы воспрянуть духом, – она была бы очень кстати»[660].

Его желание, в некотором роде, исполнится двумя неделями позже.

События в Перл-Харборе едва ли нуждаются в подробном пересказе. Внезапное нападение японцев на американскую военно-морскую базу ранним утром 7 декабря 1941 года было безупречно скоординированной и безжалостно эффективной атакой. Она унесла жизни тысяч людей; было уничтожено огромное количество линкоров, самолетов и другой военной техники. Одновременно с этим японцы развернули наступление на британские владения в Сингапуре, Гонконге и Малайе, потопив два британских линкора – «Принц Уэльский» (Prince of Wales) и «Рипалс» (Repulse). В ответ Британия объявила войну Японии, исполнив данное Черчиллем обещание сделать это «в течение часа» после нападения японцев на американскую землю. Из-за разницы во времени объявление войны Британией прозвучало даже раньше, чем разъяренный Рузвельт успел произнести свою бессмертную речь о «дне, который войдет в историю как символ позора», а Конгресс – выпустить собственную декларацию о войне со странами оси.

Наконец-то Америка вступила в войну. Это было именно то, на что так уповали король и Черчилль, хотя обстоятельства этого вступления оказались совсем не такими, как они ожидали. На их встрече царило мрачное настроение, не в последнюю очередь из-за потери британских кораблей. 9 декабря король записал в дневнике: «[Черчилль] принес ужасные вести из Америки… США утратили контроль над Тихим океаном. В Перл-Харборе потоплены 3 американских линкора, еще 3 серьезно повреждены. Теперь в Тихом океане у США осталось лишь 2 боеспособных корабля. Крайне опасная ситуация для наших “Принца Уэльского” и “Рипалса”, которые находятся там… Помыслить только, американский флот стоял в гавани, когда власти не могли не знать, что Япония уже готова к войне»[661].

Он говорил Черчиллю: «Я думал, у меня уже выработался иммунитет к плохим новостям, но эта задела меня до глубины души, как, я уверен, и Вас… в большом корабле есть что-то “живое”, и его гибель воспринимаешь как личную утрату, не говоря уже о потере военной мощи»[662]. Он направил Рузвельту официальную ноту с соболезнованиями, в которой заверял президента в своих мыслях и молитвах в этот «мрачный момент» и заключал: «Для нас честь сражаться плечом к плечу с