Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

в Британию. Вскоре стало очевидно, что вся его «миссия» была основана на глубоком заблуждении. В своем отчете Саймон отмечал: «Он с большой готовностью изложил мне свои идеи, упомянув, что хорошо помнит нашу встречу в Берлине в марте 1935 года». Стоило установить этот личный контакт, как, по словам Саймона, Гесс пал духом из-за провала своей затеи и испугался, что выставил себя полным дураком. «Гесс прибыл сюда, будучи убежден, что шансы на успех его “миссии” куда выше, чем он теперь осознает. Он воображал, будто в этой стране существует мощная партия мира и что ему дадут возможность связаться с ведущими политиками, жаждущими немедленного окончания войны». Саймон добавлял: «Он дремуче невежественен в вопросах нашей конституционной системы и единства нации», – и делал вывод, что Гесс психически неуравновешен: «путаница в его мыслях по всем этим вопросам просто поразительна».

Лорд-канцлер полагал, что этот самовольный поступок Гесса был продиктован отчаянным желанием вернуть себе былое влияние. «Его положение и авторитет в Германии пошатнулись, и если бы ему удалось провернуть трюк с заключением скорого мира на условиях Гитлера, он бы вновь утвердил себя в роли главного сподвижника фюрера и оказал бы неоценимую услугу своему обожаемому Хозяину и Германии»[620]. Признаваясь, что от Гесса у него «мороз по коже», Саймон все же выяснил, что тот действовал по собственной инициативе, хотя и верил, что Гитлер одобрит его план и что никакой ценной стратегической или военной информацией он не располагает («Он сыплется, как только его просят сообщить более подробную информацию»). Вместо этого он твердил, что пытался остановить войну, чтобы избежать новых жертв среди мирного населения, но тут же угрожал, что в случае затяжного конфликта британцев ждет голод из-за блокады.

Он с гордостью говорил о своем мужестве и решимости, с которыми он прибыл в Британию с вестью о мире. И все же это казалось донельзя странным и опасным способом делать подобные предложения. Поэтому Черчилль решил дать прессе полную свободу для домыслов, тем самым нанеся удар по немецкой пропагандистской машине. Он сообщил Рузвельту: «В немецких вооруженных силах возникнут глубочайшие опасения по поводу того, что он может рассказать»[621].

Каковы бы ни были истинные намерения Гесса, участие Гамильтона в этой истории случайным не было. Саймон отмечал: «Гесс постоянно требовал новой встречи с герцогом Гамильтоном, пребывая в иллюзии, что “der Herzog”[622]… поможет ему наладить контакт с людьми иных взглядов, а не с той “кликой”, что держит [его] в плену»[623]. Такую встречу разрешили провести 14 мая[624], а уже 16-го Гамильтон, в качестве лорда-стюарда, посетил короля. Он передал просьбу Гесса об условном освобождении и при этом особо подчеркнул, что до войны никогда не встречался с ним в Германии, а знаком был лишь с Хаусхофером. Монарх с нескрываемым презрением записал в дневнике: «Все эти нацистские главари возомнили себя богами, причем не только в Германии… время, проведенное здесь в заключении, возможно, отрезвит его и научит смотреть на вещи более рационально»[625]. Гесс, который к тому времени отказался от дальнейшего сотрудничества, был официально объявлен военнопленным. Сперва его заточили в Тауэр, а затем перевели в «Лагерь Z» в Митчетт-Плейс. Предложение содержать его в резиденции Гамильтона, Дангавел-Хаус, временно превращенной в госпиталь, всерьез не рассматривалось.

Вопрос, что делать с Гамильтоном, фигурой компрометирующей, если не сказать предательской, стоял со всей остротой. Допрашивать ли его дальше, а то и арестовать по подозрению в шпионаже? Или публично реабилитировать? Первый вариант свел бы на нет весь пропагандистский выигрыш от этого инцидента. 19 мая сам Гамильтон написал королю, уверяя, что все сказанное «нераскаявшимся» Гессом – не более чем «обычная нацистская трескотня» и что «его незваное прибытие сюда принесло немалую пользу, хотя бы теми трудностями и позором, в которые оно вовлекло немецкую пропагандистскую машину»[626]. Но подозрения никуда не делись.

И все же 20-го числа король записал в дневнике: «Можно и дальше держать немцев в неведении относительно того, что нам поведал Гесс. Синклер собирается оправдать Гамильтона. Судя по всему, очень похоже на то, что Гесс на самом деле хотел видеть Уолтера Баклю»[627].

Поэтому не было ничего удивительного в том, что 22 мая министр авиации, сэр Арчибальд Синклер, объявил в Палате общин, что «поведение герцога Гамильтона было во всех отношениях безупречным и достойным».

Но все было не так просто. Вскоре произошел новый конфуз: Гарри Поллитт, генеральный секретарь Компартии и ярый сталинист, заявил в своей брошюре, будто Гамильтон – близкий друг Гесса. Герцог в ответ подал иск о клевете. Это был рискованный, почти безумный ход, не в последнюю очередь потому, что Гамильтон намеревался вызвать самого Гесса в качестве свидетеля. Последствия такого шага, особенно с учетом того, что Гесса теперь считали психически нездоровым, были непредсказуемы, и Министерство иностранных дел пришло в ужас. 20 июня Кадоган писал: «ясно, что этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах… о появлении Гесса в деле не может быть и речи… нам придется оказать на герцога самое жесткое давление, чтобы он отозвал иск»[628].

В итоге 15 июля Гамильтону сообщили, что Военное министерство не только запретит Гессу давать показания, но и – что стало для герцога дополнительным унижением – корона отказывается ходатайствовать о проведении слушаний «in camera»[629] (при закрытых дверях), несмотря на желание Черчилля. Это означало, что дело будет разбираться в открытом суде. В конце концов честь герцога была формально восстановлена: Коммунистическая партия, не имея средств на ведение дорогостоящей тяжбы против богатого землевладельца, принесла извинения и отозвала свои обвинения. Но для Гамильтона это стало очередным ударом.

И даже если Гамильтону и впрямь не сообщили о намерениях Гесса в апреле 1941 года, трудно поверить, что он, с его немецкими связями, совсем не догадывался, чего добиваются различные высокопоставленные нацисты. Их жажда мира с Британией была продиктована не альтруизмом или восхищением британским духом, а холодным расчетом. Гитлер готовил операцию «Барбаросса» – вторжение в Советский Союз, которое началось 22 июня 1941 года, – и он не хотел воевать на два фронта. Допрос Хаусхофера в гестапо не дал почти никакой ценной информации, но одно было ясно: фюрер не давал Гессу никаких поручений связываться ни с Гамильтоном, ни с Баклю. Последующий допрос Гесса лорд-канцлером заставил короля 11 июня записать в дневнике: «Саймон считает, что Гесс, без сомнения, прилетел сюда по собственной инициативе, а не по приказу или с разрешения Гитлера. Гесс пытался произвести на нас впечатление и предупредить, что Германия нас разобьет, а его “мирный план” – это лишь его искренняя попытка передать мысли самого Гитлера, высказанные тем в личной беседе».

К несчастью,