Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

прежде чем двинуться на юг. «Все это крайне тревожно, – писал он, – ведь в любой миг может случиться все, что угодно»[593]. Когда друзья и союзники разбегались кто куда, пришла пора искать поддержки в другом месте. И пока королевская чета восхваляла несгибаемый дух своих подданных, были и те, кто видел в разворачивающихся событиях не трагедию, а новые возможности.

Не только король и королева были признательны Америке и ее представителям. 28 января герцог Виндзорский с Багамских островов писал Монктону после недавнего визита в США, расхваливая «эту великую страну»: «Атмосфера была на редкость искренней и дружеской, а оказанное нам гостеприимство – просто поразительным». Состоялась и встреча с Рузвельтом («нет сомнений, что трижды президент обладает невероятным обаянием и способен заворожить любого»), который заверил герцога, что ленд-лиз не затронет ни одну из британских цветных общин в Карибском бассейне, и рассказал ему о Гражданском корпусе охраны окружающей среды – организации, созданной для борьбы с безработицей в Америке. Эдуард был глубоко впечатлен и выразил надежду, что нечто подобное можно было бы учредить и на Багамах.

Однако жизнь губернатора в Нассау отнюдь не была безоблачной. Он жаловался на «политические препоны, ловушки и интриги», с которыми ему приходилось сталкиваться по службе, и замечал, что «даже [его] колониальный секретарь, человек с 20-летним опытом, говорит, что это самая трудная и своеобразная колония из всех, где ему доводилось служить». Скромность, впрочем, не позволила герцогу добавить, что эта колония могла похвастать и самым трудным и своеобразным губернатором в своей истории.

В перерывах между гневными выпадами в адрес «неприятных и мстительных цветных»[594], избранных, по его мнению, путем подкупа ради «чисто личных и эгоистичных мотивов», он решил, что жара и влажность делают летнее пребывание на Багамах невыносимым. Поэтому он известил Монктона о своем намерении отправиться на ранчо в Канаду, где он не был с 1927 года. «Я пока не прошу Вас упоминать об этих планах в Уайтхолле», – писал он[595], но недвусмысленно давал понять, что рассчитывает на поддержку своего бывшего советника в случае любых бюрократических проволочек.

Монктон ответил с ледяным хладнокровием («Для Вас будет важно уехать на самое жаркое время… полагаю, Вам понадобятся периодические отпуска с Багам»)[596], но реакция Черчилля была яростной. Отправленная им телеграмма не оставляла сомнений: «Предполагаемый визит Вашего Высочества в Соединенные Штаты в настоящее время не отвечает ни общественным интересам, ни, по сути, Вашим собственным… Посему я надеюсь, что Вы будете готовы отложить его до наступления менее критического этапа в британско-американских отношениях».

Черчилль был в ярости от связи Эдуарда с Веннер-Греном, которую считал политически опасной («этот господин… имеет репутацию прогерманского международного финансиста с сильной склонностью к политике умиротворения и подозревается в связях с врагом»). Он писал с нескрываемым сарказмом: «Ваше Королевское Высочество, возможно, не отдает себе отчета, какие сильные чувства вызывают в Соединенных Штатах люди подобного толка и какое оскорбление наносится администрации, когда таким лицам оказывается хоть малейшее покровительство». В столь деликатный момент международных переговоров Британии меньше всего был нужен бывший монарх, чьи действия были в лучшем случае бестактны, а в худшем – губительны для ее интересов.

Эдуард и сам подлил масла в огонь своим интервью журналу Liberty, которое он дал во время прошлого визита в Америку и которое вышло в свет 22 марта. Черчилль заклеймил его как «пораженческое и пронацистское, косвенно поощряющее изоляционистов в их стремлении удержать Америку от войны». В беседе с журналистом Фултоном Оурслером герцог заявил, что помощь Америки Британии, хоть и должна быть безусловной, требует и соответствующей благодарности. Он также обрушился с критикой на «невыносимых снобов, которые принимают [американское] гостеприимство, а затем оскорбляют своим напускным превосходством», – таких, по его мнению, вообще нельзя было выпускать из Англии. А затем и вовсе высмеял британскую исключительность, заявив: «Для англичанина считать себя выше остального человечества так же возмутительно, как для Гитлера – проповедовать расовое превосходство».

Герцог, без сомнения, и сам верил в собственное превосходство, но сейчас ему приходилось его скрывать. Вместо этого он пытался польстить своим американским хозяевам, провозглашая: «Когда война закончится, случится много странного, и самое странное будет в том, что Америку перестанут называть Новым Светом. Она станет Старым Светом, а Европа – Новым»[597]. Какими бы ни были его намерения, это было верхом политической наивности. Черчилль заметил, что самое снисходительное объяснение этому интервью – предположить, будто герцога вынудили сделать подобные заявления. Он писал скорее с разочарованием, чем с гневом: «Я бы очень хотел, чтобы Ваше Королевское Высочество испрашивал совета, прежде чем делать публичные заявления такого рода… Я, как и прежде, всегда готов был бы помочь»[598]. Король же, со своей стороны, писал: «Д. говорит американским репортерам совершенно не то, что нужно, и при этом рвется в США, что и взбесило Уинстона. Наконец-то У. понял, какой вред он способен причинить». Впрочем, он отчасти оправдал брата, хоть и в самой уничижительной манере: «У Д. нет собственных мозгов, все они – в голове у миссис С., его жены»[599].

А ведь менее пяти лет назад, будучи всего лишь рядовым депутатом, Черчилль был и наставником, и доверенным лицом тогдашнего короля в разгар кризиса отречения; он даже помог ему составить прощальную речь. Но теперь их отношения были холодны. Уоллис, сообщая тете Бесси о вето на их запланированный визит, писала: «В апреле в США мы не едем… герцог в бешенстве. Я же к слову “нет” привыкла, так что спокойна». И с горечью заключала: «Лишь когда кончится война, мы вновь обретем независимость от правительства Его Величества»[600].

5 марта она жаловалась Монктону на «жалкую и унылую» обстановку, в которой им приходилось жить, но тут же добавляла, говоря о возможном вступлении Америки в войну: «Я верю в людей». Ее слова вторили убеждениям Галифакса, который писал сестре Мэри: «Настроения людей здесь, без сомнения, в подавляющем большинстве на нашей стороне, и многим из них искренне стыдно, что они еще не с нами в этой войне». Однако он тут же предостерегал: «Существует и огромное – и, полагаю, вполне естественное – нежелание вступать в нее. И я сомневаюсь, что они вступят, если только немцы сами их к этому не подтолкнут, совершив нечто возмутительное. А немцы, надо думать, постараются этого избежать»[601].

Между тем впечатление Уоллис об американских настроениях, сложившееся после их декабрьского визита, было куда острее, чем у ее мужа. Она предупреждала Монктона: «Однажды голоса многих должны будут зазвучать громче голосов немногих сильных, что существуют в каждой стране. И это будет невеселый день для