Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

что этот закон станет «самым большим шагом, который наша нация когда-либо делала к прямому участию в войне за океаном», 11 марта Рузвельт его подписал. Это означало формальный конец политике нейтралитета, которой страна придерживалась с самого начала войны.

Происходили и другие громкие кадровые перестановки. Галифакса недавно сменил на посту министра иностранных дел Иден, а самого его отправили послом в США. Король попытался преподнести это не как понижение, устроенное Черчиллем для устранения потенциального соперника, а как повышение, уверяя: «Пост моего посла в США в данный момент важнее поста министра иностранных дел здесь»[579]. Но Галифакс ему не верил. 24 декабря король записал в дневнике: «Он был глубоко несчастен при мысли, что покидает нас, и обеспокоен тем, что может случиться, если что-то произойдет с Уинстоном. Команда без лидера слаба, и в ней есть горячие головы. Я сказал, что его всегда можно будет отозвать»[580]. Пустая фантазия.

По прибытии в Америку 24 января Галифакса ждала тщательно продуманная встреча – его лично встретил Рузвельт и принял почти как королевскую особу; король назвал это «очень дружественным жестом со стороны [президента]»[581]. 1 марта он ответил тем же, лично встретив на вокзале Виндзора нового посла США, Джона Уайнанта.

Однако шаги Америки, сколь бы долгожданными они ни были и какой бы практический и пропагандистский импульс ни давали, еще не означали формального объявления войны Германии. И при всех успехах, достигнутых мягкой дипломатией короля и королевы, она не шла ни в какое сравнение с захватническими методами Гитлера. Успехи за обеденным столом приходилось оценивать на фоне страны, которую день за днем, ночь за ночью превращали в руины.

В своей последней записи в дневнике за 1940 год король писал: «Первое полугодие обернулось для нас чередой катастроф… приход Уинстона на пост премьера и вхождение лейбористов в его правительство остановили политический распад. Бедный Невилл Чемберлен, с чьей отставкой мне было так трудно смириться и чья безвременная кончина отняла у меня и советника, и друга… гражданская оборона и боевой дух народа великолепны… вторые же шесть месяцев, безусловно, показали миру, чего мы стоим… Но не все пошло по-гитлеровски»[582].

Король пытался сохранять оптимизм, но 1941 год начался в мрачных тонах. Немецкая оккупация Европы казалась почти свершившимся фактом, Британии был нанесен немыслимый урон, а впереди маячила перспектива бесконечных атак. Потому в письме, которое король отправил 2 января Черчиллю из Сандрингема, было больше надежды, чем ожидания. Он поздравлял его с Новым годом и желал, «чтобы в наступающем году [они] узрели конец этого конфликта». Поездки последних месяцев совершенно измотали монарха. С облегчением он сообщал премьеру: «Я уже чувствую себя лучше от пребывания здесь, это идет мне на пользу. Смена обстановки и прогулки на свежем воздухе – прекрасное тонизирующее средство».

Король понимал, что его авторитет в народе держится на том, что в трудные времена он на виду, и потому с тревогой писал Черчиллю: «Мне кажется неправильным быть вдали от своего поста, когда все остальные несут свою службу». Он надеялся вернуться отдохнувшим душой и телом и готовым, по его словам, «к новым усилиям в борьбе с врагом». Некогда напряженные отношения между ним и его премьер-министром теперь смягчились и стали более доверительными. Он благодарил Черчилля за помощь с рождественским обращением и за подаренный «костюм для сирен»[583] и писал: «Я глубоко восхищаюсь всем, что Вы сделали за последние семь месяцев на посту моего премьер-министра, и с огромным удовольствием вспоминаю наши беседы за еженедельными обедами… надеюсь, по моем возвращении они продолжатся, так как я их очень жду»[584]. 9 февраля он был так покорен пламенной речью Черчилля, обращенной к американцам («Мы не отступим и не дрогнем, не ослабеем и не устанем… дайте нам орудия, и мы завершим дело»), что записал: «Уинстон был в своей лучшей форме. Прямой, скромный, и каждое его слово шло от сердца». И заключил: «Лучшего премьер-министра у меня и быть не могло»[585].

Эта сердечность разительно отличалась от той осторожности и подозрительности, что царили в начале их знакомства, когда Черчилль, вопреки воле монарха, продавил назначение Бивербрука и его приспешника Брендана Брэкена в Тайный совет[586]. Насколько это было в его силах, монарх соответствовал одобрительному замечанию своего помощника, Джока Колвилла: «у короля, несомненно, есть своя голова на плечах»[587]. Несмотря на все ужасы, обрушившиеся на страну, король испытывал странное облегчение оттого, что худшее наконец свершилось. Как он писал матери годом ранее: «Лично я чувствую себя счастливее теперь, когда у нас нет союзников, перед которыми нужно расшаркиваться и которых нужно ублажать»[588]. С восхищением и удивлением Галифакс отмечал, каким веселым казался король, «когда он, должно быть, чувствует, что вся его Империя вот-вот рухнет у него на глазах»[589].

Но во многом эта бодрость была напускной. Для короля стало тяжким ударом, когда его друга и союзника, принца Павла Югославского, заклеймили за отказ втянуть свою страну в войну на стороне союзников и прийти на помощь Греции, – за то, что тот предпочел трусливый нейтралитет. Король умолял Павла не делать «первого и рокового шага к потере независимости и целостности [его] страны» и заявлял, что сладким речам Гитлера «никогда, а уж тем более сейчас, нельзя доверять», заключая: «Мы рассчитываем на вас»[590]. Но все было тщетно. 27 марта Павла с женой вынудили отправиться в изгнание, а Черчилль объявил их военными преступниками и предателями за проявленную в критический момент нерешительность.

Король и королева понимали, что спорить с премьер-министром бесполезно, хотя герцог Кентский и пытался заступиться за их друга. Личное знакомство, столь ценимое в мирное время, теперь превратилась в не более чем сентиментальную роскошь. Друг Павла, Ченнон, с горечью записал в дневнике: «Не могу поверить, чтобы регент, которого я люблю больше всех на свете, мог совершить нечто бесчестное или пойти против интересов Англии, которую он любит не меньше меня»[591][592]. Когда королева делилась со свекровью своим гневом – «Я все еще в неописуемой ярости от этого бессмысленного и злодейского разрушения лондонского Сити… я начинаю по-настоящему ненавидеть немецкий менталитет, его жестокость и высокомерие», – становилось ясно: надежда короля на то, что 1941 год принесет окончание войны, была лишь самообманом.

Напротив, как он признавался королеве Марии, вторжение казалось все более реальным, и случиться оно могло уже 14 марта. В своем дневнике он подробно изложил сведения, полученные от МИДа: три дня массированных бомбардировок, за которыми последует высадка миллионной немецкой армии, четверть которой десантируется на улицы Лидса и Ливерпуля,