Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Вот почему, когда 9 ноября от рака кишечника скончался Чемберлен, это стало для короля и личной, и символической утратой. «Мир потерял своего лучшего друга», – заявил его друг Ченнон[538]. Сам Чемберлен знал о своей болезни с июня, а в конце июля перенес операцию на кишечнике. И хотя поначалу он надеялся, что сможет вернуться к какой-то жизни, пусть и в роли «человека с ограниченными возможностями», он понимал, что его политическая карьера завершена. 9 сентября он записал в дневнике: «Все мысли о возможном продолжении политической деятельности, и даже о возможном возвращении на пост премьера после войны, – все это в прошлом»[539].

К концу сентября его здоровье окончательно сдало, и он был вынужден сложить с себя полномочия лорда – председателя Совета и члена Военного кабинета. По иронии судьбы, он все еще оставался лидером Консервативной партии, поскольку Черчилль возглавлял правительство национального единства, а не чисто партийное. И все же было очевидно, что слабеющее здоровье не позволит ему нести и это бремя.

30 сентября он написал королю прощальное послание: «Размышляя о завершении нашего с Вами, сэр, взаимодействия в качестве Вашего министра, я не могу не испытывать глубокого волнения. По сути, я был Вашим первым премьер-министром, и я всегда буду с благодарностью помнить то доверие, которое вы мне оказывали, и ту растущую близость наших бесед, что так ободряла и поддерживала меня в одни из самых тревожных и трудных времен за всю нашу долгую историю».

Он знал, что потерпел крах как премьер – «мне выпало на долю увидеть крушение всех моих усилий по сохранению мира и гибель всех надежд на то, что я смогу вывести эту страну в более спокойные воды», – и страшился сурового приговора потомков[540]. И все же, отбросив дипломатические экивоки, с которыми он некогда обращался к Гитлеру, он назвал действия фюрера «ненасытными и бесчеловечными деяниями фанатика»[541]. 17 октября, в разговоре с Болдуином, он сказал: «Я ни о чем не жалею в прошлом», – и с присущей ему сдержанностью добавил: «Я принимаю неизбежное и надеюсь, что не буду слишком долго обременять собой землю».

Король был глубоко опечален известием о скорой кончине своего бывшего премьера. Он с теплотой вспоминал их аудиенции и пытался смягчить горечь неудач Чемберлена. «Я глубоко сочувствовал Вам, – писал он, – видя, как Ваши надежды были разбиты вдребезги алчностью и жестокостью одного-единственного человека. И все же… Ваши старания сохранить мир не пропали даром, ибо они явили всему цивилизованному миру нашу полную непричастность к тому преступлению, которое Гитлер был полон решимости совершить. Уже за одно это страна перед Вами в неоплатном долгу»[542].

В знак своего глубокого уважения король вместе с королевой[543] 14 октября навестил умирающего премьер-министра в его доме – жест, который Чемберлен с гордостью назвал «истинным проявлением человеческой доброты и сочувствия». Они провели вместе около получаса, и угасающий политик в присутствии монарха сохранял философское спокойствие. Как он позже заметил Галифаксу, «приближение конца приносит облегчение». Король записал в дневнике: «Он выглядит совсем неважно, но для него это был хороший день, он был очень бодр и говорил в своей обычной манере»[544]. Но позже, в письме к королеве Марии, он признался: «Мне очень горько за бедного мистера Чемберлена, и я знаю, что потерял верного друга»[545]. Он отмечал, что их встречи отличались необычайной откровенностью и, по сути, продолжались даже после отставки Чемберлена, пока тот занимал пост лорда – председателя Совета.

Король видел в своем бывшем премьере наставника, несмотря на все его ошибки. После смерти Чемберлена он был вынужден всецело положиться на Черчилля, который в тот момент был поглощен страхом неминуемого вторжения после Битвы за Британию. Во время одной из встреч, 10 сентября, монарх спросил Черчилля, означают ли массированные бомбардировки британских портов и береговых укреплений, что вторжение с моря теперь стало не просто возможным, но и вероятным. «Мы готовы к любому развитию событий», – ответил Черчилль, но теплых личных отношений между ними так и не складывалось, пока давление на обоих лишь нарастало.

Возможно, это было лишь совпадением, а возможно – мрачной шуткой нацистского командования, но спустя всего несколько часов после похорон Чемберлена в Вестминстерском аббатстве 14 ноября началась операция «Лунная соната», организованная Геббельсом. Пока король, королева и их дети с ужасом взирали на все из Виндзора, сотни немецких бомбардировщиков летели на север, к Ковентри, каждый неся в своем чреве тонны бомб. Достигнув цели, они обратили средневековый центр города в руины, сровняв с землей собор и убив и ранив почти полторы тысячи человек. Атака была столь сокрушительно успешной, что нацисты даже ввели в обиход новый глагол – «ковентрировать», – означавший оргию тотального разрушения.

Два дня спустя король прибыл на место трагедии. Ему пришлось ехать на машине, так как железнодорожные пути были разрушены. Тлеющие остатки сотен зданий, подожженных фугасными и зажигательными бомбами, все еще источали дым и пепел; пейзаж был пустынным. Город в его привычном виде перестал существовать. Король был потрясен до глубины души. «Я был в ужасе, – писал он, – люди были совершенно оглушены пережитым, шок для них был огромен»[546]. Единственная аналогия, пришедшая ему на ум в письме к матери, была: «Это в точности как Ипр после прошлой войны»[547]. Тогда казалось, что такое видение ада дается лишь раз в жизни. Теперь же, всего два десятилетия спустя, подобное пекло разверзлось в самой Британии.

Король воспринимал свои действия сквозь призму долга. 17 ноября он писал: «Мой визит в Ковентри, как я слышал, был оценен по достоинству и помог облегчить скорбь людей от потери их имущества и их города. Я чувствую, что такие визиты приносят пользу в подобные моменты, и одна из главных задач моей жизни – помогать другим, когда я могу быть им полезен»[548]. Но, несмотря на все похвалы его достоинству и состраданию, его самого одолевал страх. Он страдал от социальной тревожности, проявлявшейся то в неврологических приступах головокружения и агорафобии, то в его заикании.

В юности он всячески сторонился публичных мероприятий, страшась унижения, но теперь осознавал, что подобные обязанности – неотъемлемое бремя его роли отца нации. Он был полон решимости не уклоняться от своих задач, сколь бы трудными они ни были. Один из придворных вспоминал, как король поднимался по крутой винтовой