Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Эдуард тем временем ничего не знал об этих зловещих планах, но чувствовал: что-то неладно. В одном из донесений португальской секретной службы того времени говорилось, что «герцог и герцогиня были глубоко встревожены сообщениями об английских интригах, плетущихся против них… они больше не чувствовали себя в безопасности»[523]. Это лишь укрепило их намерение отправиться на Багамы, особенно после того, как Монктон добился, чтобы их в пути сопровождал детектив-сержант Гарольд Холдер из Скотленд-Ярда. По его словам, присутствие Холдера «было тем, чего герцогу не хватало»[524].

Операция «Вилли» была на грани полного провала. Пока Эдуард и Уоллис давали прощальный ужин в отеле Aviz, Шелленберг в отчаянии пытался изобрести хоть какую-то уловку, чтобы помешать их отплытию из Европы. Он попытался задержать их багаж на пути из Парижа в Лиссабон, заручившись неохотной помощью горничной Уоллис, Жанны-Маргариты Мулишон, но все эти ухищрения были не более чем перестановкой шезлонгов на тонущем «Титанике». Он добился поддержки Санту, чтобы тот убедил премьер-министра Салазара повлиять на герцога и герцогиню и уговорить их задержаться в стране. Но к тому моменту все его маневры были разве что символическими, призванными лишь показать Риббентропу и Гитлеру, что он не опускает рук, даже когда шансы на успех таяли на глазах[525].

И все же, в каком-то смысле, заговор уже увенчался успехом, да еще каким, – хотя сами его участники этого и не осознавали. Накануне отъезда герцог написал Черчиллю письмо, полное неблагодарной обиды: «Я, разумеется, не считаю свое назначение делом первостепенной важности, да Вы бы от меня этого и не ждали… Но поскольку очевидно, что король и королева не желают положить конец нашим семейным распрям, – а без этого я не мог бы принять пост в Великобритании, – то это, по крайней мере, временно решает проблему моего трудоустройства на время войны»[526]. Так он и покинул Европу – побежденный и униженный; уже не «король в изгнании», а живой реликт ушедшей эпохи. О том, чтобы он мог сменить на троне своего брата, больше не могло быть и речи.

Перехитренный и усмиренный Черчиллем, ведомый своим старым другом Монктоном, Эдуард теперь отправлялся в ссылку, куда более горькую, чем та, что выпала на его долю в конце 1936 года. И его отъезд не был оплакан его бывшими подданными. При всех его попытках вернуть себе и Уоллис место на международной арене, он оказался не более чем анахронизмом: звездой немого кино в мире, который давно уже перешел на звук.

1 августа Шелленберг лишь молча наблюдал, как «Экскалибур» отчаливает от берега с Эдуардом, Уоллис и Монктоном на борту. И несмотря на все его разговоры о некоем драматическом решении в последнюю минуту, которое поможет ему достичь цели, у него не было никакой возможности помешать британской бюрократической машине, которая вновь взяла герцога и герцогиню под свой полный контроль.

Стоя в башенной комнате немецкого посольства и глядя, как ускользает его добыча, он мог, по крайней мере, утешаться достигнутым. Герцог, ободренный верой в то, что находится в кругу друзей, неоднократно, открыто и неосторожно поносил британское правительство и чернил своего брата-короля. Ему не нужно было вскидывать руку в нацистском приветствии или клясться в верности Гитлеру – одних его комментариев было достаточно, чтобы обеспечить немцам пропагандистский триумф. В то же время благонадежность Эдуарда теперь вызывала такие сомнения у его бывшего друга Черчилля, что ему пригрозили дисциплинарными мерами – вплоть до ареста, – если он ослушается прямого приказа.

Королю же Монктон представил весьма приглаженный отчет о произошедшем. 6 августа тот записал в своем дневнике: «Д. хотел остаться в Лиссабоне до 14-го, так как некий испанец, зять Примо де Риверы, последнего премьера роялистской Испании, рассказал [Д.] невероятную историю о заговоре с целью его убийства на Багамах по приказу нашего правительства. И Д. поверил, что такое возможно. [Монктон] встретился с испанцем и заявил, что не может передать подобную историю правительству на родине. Разумеется, испанец, будучи фалангистом, хотел использовать Д. и удержать его в Европе. Уолтер сказал мне, что у Д. иные, чем у нас, взгляды на войну и что он был бы вполне готов пойти на мир». Вывод короля был таков: «Поведение Д. эгоистично, ибо все, ради чего он теперь живет, – это его частная и комфортная жизнь»[527]. Мысль о том, что его брат мог быть настоящим предателем, была слишком чудовищна, чтобы ее рассматривать, не говоря уже о том, чтобы доверить ее бумаге, даже в личном дневнике.

С Черчиллем Монктон мог быть куда более откровенным. Он изложил ему все детали фантастического заговора и махинаций Риверы, предположив, что главная опасность заключалась в том, что немцы могли инсценировать покушение на герцога и свалить вину на британских агентов. Однако он объявил: «Я должен телеграфировать герцогу на Бермуды и сообщить, что дело о предполагаемом заговоре было доведено до сведения всех компетентных ведомств здесь и что главы этих ведомств убеждены в полной безосновательности этого обвинения, а потому ему следует отправляться на Багамы в соответствии с уже достигнутыми договоренностями»[528]. Ответ премьер-министра был краток: «Большая удача, что Вы оказались на месте, чтобы развеять эти странные подозрения»[529]. И как в декабре 1936-го Монктон блестяще разрешил кризис отречения, так и теперь он вновь спас положение, хотя вряд ли мог рассчитывать на благодарность за свои труды. В конце концов, шла война.

Несмотря на все мемуары – Шелленберга, Уоллис, Монктона и других, где каждый, разумеется, постарался выставить себя и свои поступки в самом выгодном свете, – в повседневных деталях того, о чем, если вообще о чем-то проговаривался герцог за бокалом-другим вина и виски, остаются неизбежные пробелы. Вполне резонно предположить, что, когда его просили повспоминать о былой королевской жизни, он с удовольствием предавался рассказам о своем недолгом царствовании. И если бы такой собеседник, как его сотрапезник инфант Альфонсо, сумел выудить у него подробности о его быте в Букингемском дворце – где именно располагались его личные покои, как они соотносились с остальной частью здания и как в них можно было проникнуть, – то подобный разговор мог бы иметь жизненно важное стратегическое значение для немецкой военной машины, особенно в свете планировавшегося вторжения в Великобританию, которое было главной целью Гитлера в том году.

А потому, когда 13 сентября 1940 года его брат и невестка едва не погибли при бомбардировке Букингемского дворца, справедливо будет задаться вопросом: а не берут ли истоки этой столь точно спланированной атаки свое начало в том теплом летнем вечере, в той непринужденной беседе на португальской вилле с говорящим названием «Пасть ада»?