Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

отречения». Его предположение, что война способна изменить и конституцию, заставило герцогиню «глубоко задуматься»[506], но миссия его в целом провалилась: он не добился ничего, кроме ужина в компании старого друга и его жены. Таким образом, вся ответственность за то, чтобы заманить герцога в Испанию или куда-либо еще, целиком легла на плечи Шелленберга. Так началась операция «Вилли».

А тем временем Эдуард слал в Англию раздраженные телеграммы по поводу своего отъезда на Багамы. «Меня уже достаточно долго водят за нос, – писал он Черчиллю. – Настоятельно прошу Вас поддержать мои договоренности, иначе мне придется пересмотреть свою позицию»[507]. Он пытался оттянуть свое отплытие из Лиссабона до 8 августа. Король назвал эти увертки «нелепыми предложениями, которые он выдвигает по поводу его путешествия из Лиссабона на Багамы». «Я сказал [Джорджу Ллойду, министру по делам колоний], – писал он, – что Д. теперь обязан подчиняться приказам. Судя по телеграммам, которые я читал, Д. забыл, что идет война и что у властей здесь есть проблемы и поважнее»[508]. И все же он пытался сгладить углы. Он написал брату: «Я рад, что ты принял пост губернатора Багамских островов. И Уинстон, и я – мы оба понимаем, с какими трудностями могло быть сопряжено твое возвращение, и я уверен, ты тоже это понимаешь». Он выразил сочувствие по поводу «огромных хлопот при организации поездки» и обмолвился, что и его жизнь «весьма напряжена и полна тревог»[509]. Герцог не удостоил его ответом, к немалой досаде короля.

В то же самое время в Британию по каналам Экклза поступила тревожная информация: герцог якобы решил сообщить испанскому послу в Лиссабоне, Николасу Франко-и-Баамонде, о своем стремлении вернуться в Испанию. И это несмотря на опасения, что, сделав такой шаг добровольно, он окажется прямиком в лапах у немцев. И все же в Лондоне и не подозревали, сколь велика и реальна была нависшая над ним опасность.

А человек, питавший к своей добыче самый живой интерес, 25 июля уже прибыл в Мадрид, где Шторер проинформировал его о симпатиях и передвижениях Эдуарда. Шелленбергу доложили, что герцог планирует охоту где-то на границе между Испанией и Португалией, что давало прекрасную возможность для контакта. Проанализировав ситуацию, он решил, что «главное – это добиться его согласия на отъезд, оказав психологически тонкое влияние на его глубоко английский менталитет»[510]. Согласится ли Эдуард добровольно или его придется принуждать – было неясно, но оперативник был готов выяснить это на месте. На следующий день он вылетел в Лиссабон, полный решимости выполнить свою задачу.

Используя как свои старые контакты, так и щедрые взятки, Шелленберг приступил к организации либо вербовки, либо похищения герцога и герцогини. В его распоряжении была целая сеть португальских агентов, которым он поручал мелкие, но зловещие акты запугивания – например, бросать по ночам камни в окна виллы Виндзоров. Сам он называл это «маневрами устрашения». План был прост: через слуг пустить слух, будто за этими выходками стоит британская МИ-5, чтобы напуганная чета стала более сговорчивой. Уловка сработала, но лишь отчасти: они решили покинуть гостеприимный дом Санте и перебраться в лиссабонский отель «Авиз» (Aviz). А этот отель был печально известен как пристанище застрявших в городе британцев, и не в последнюю очередь – сотрудников их разведки.

Для Шелленберга это было недопустимо. Он тут же организовал новый «маневр устрашения»: один из его агентов, представившись встревоженным сотрудником португальской полиции, нанес визит чете и объяснил, что «Авиз» – отнюдь не безопасная гавань, а место, кишащее недоброжелателями Эдуарда и Уоллис. Он даже намекнул, что при переезде их жизнь может оказаться в опасности. Эта уловка увенчалась успехом, тем более что ее подкрепило письмо от Риверы, в котором тот писал о чем-то «чрезвычайно серьезном, напрямую затрагивающем личную безопасность Вашего Высочества и герцогини, если вы выскажете мнение или поступите вопреки решению британского правительства».

Напуганные, они тотчас отменили бронь в «Авизе». Тогда Ривера предложил им новый план: отправиться в Испанию, «прихватив с собой ружья или рыболовные снасти для лучшей маскировки», после чего четко изложил намерения немцев. «Если Испания вступит в войну, Ваше Высочество сможет выбирать: остаться в Испании в качестве почетного пленника или же уехать в Англию или любую нейтральную страну, например, в Швейцарию»[511]. О том, какой прием ждал бы Эдуарда на родине после таких связей с нацистами, оставалось лишь гадать.

Впрочем, письмо Риверы не произвело на герцога должного впечатления. Говорят, он был «очень обеспокоен», прочитав его, прежде чем описать его как «sehr gut»[512]. И все же он оказался именно там, где и хотели его видеть Шелленберг и нацисты: в полной изоляции и уязвимости. Кроме Уоллис, ему не на кого было положиться, ведь у его друзей, казалось, были свои расчеты, а британское правительство то боялось, то злилось из-за того, что он застрял в Европе вместо того, чтобы отправиться на Багамы.

И все же, в тот самый миг, когда он больше всего нуждался в соратнике, чтобы обсудить ситуацию, на сцене появился старый союзник. Ему предстояло выполнить то, что он сам, с присущей ему сдержанностью, назовет очередным «очень странным поручением»[513].

«Сегодня, как и было объявлено, к герцогу прибыл английский министр, именующий себя сэром Уолтером Тернером Монкстоном [sic], адвокатом из Кента. Мой португальский конфиденциальный агент, как и я, предполагает, что это имя – лишь прикрытие»[514]. Так, с нескрываемым недоверием, Шелленберг доносил о прибытии Монктона в Лиссабон 28 июля. Ему казалось немыслимым, чтобы британская разведка, зная о заговоре вокруг герцога Виндзорского, не прислала своего лучшего аса. Однако, при всей своей изворотливости, Шелленберг и не подозревал о тех хитросплетениях и уловках, к которым прибегал Монктон почти четыре года назад, чтобы обеспечить отречение Эдуарда VIII. Адвокат славился своим умением распутывать самые запутанные узлы, но эта задача, казалось, превосходила даже его возможности.

Монктон покинул Англию по прямому приказу Черчилля, который испытывал «некоторые сомнения… поедет ли [Эдуард] [на Багамы] и в каком расположении духа». С собой он вез письмо от премьер-министра, в котором тот заявлял: «Я очень рад возможности организовать для Вашего Королевского Высочества и герцогини подобающую сферу деятельности на государственной службе в это ужасное время, когда весь мир объят опасностью и смятением». Черчилль продолжал, выражая надежду, что «Королевское Высочество и герцогиня придадут своему губернаторству то достоинство и вес, что послужат высшим интересам острова».

Подобно Шелленбергу, премьер-министр искусно сочетал лесть с завуалированной угрозой. Представляясь другом и советником Эдуарда, он тем не менее осмелился дать ему «серьезный совет». Намекая на неосторожную откровенность герцога, Черчилль писал: «Губернатору Багамских островов надлежит выражать такие взгляды на