Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

class="p1">В конечном счете мы, возможно, и можем освободить герцога и герцогиню от наиболее сенсационных обвинений – в полномасштабном сотрудничестве с нацистским режимом. Но имеющиеся против них улики позволяют предположить, что их действия в Испании и Португалии, будь то по неосторожности или из-за двойственного отношения к стране, которой Эдуард когда-то правил, иначе как изменой назвать нельзя. И когда они плыли на Багамы, к своей нежеланной синекуре, они могли утешать себя лишь тем, что их ждет жизнь в скучной безопасности, а не тюремная камера.

Но на их родине ситуация была критической. И хотя измученная, изолированная страна молилась о чуде, никаких признаков его явления не наблюдалось.

10. Командный игрок или кровавый корсар

«Я совершенно вымотана, насмотревшись и наслушавшись о таком горе, такой печали, таком героизме и таком величии духа. Разрушения чудовищны, а люди прекрасны – они заслуживают лучшего мира»[530]. Так писала королева Елизавета королеве Марии 19 октября. После всех интриг и козней, что окружали герцога и герцогиню Виндзорских, чета теперь была далеко – на Багамах. А потому вопрос о лояльности Эдуарда стоял уже не так остро, как в те времена, когда он был в свободном плавании в Европе. И все же, после того как в прошлом месяце король и королева чудом уцелели при бомбардировке Букингемского дворца, стало ясно одно: война, так долго казавшаяся чем-то абстрактным, теперь пришла по-настоящему, безжалостно раздирая все, что британцы считали святым.

После череды бомбардировок и атак король и королева сделали своей основной резиденцией Виндзорский замок, возвращаясь в Лондон лишь на пару дней в середине недели. Фугасная бомба, взорвавшаяся в Сент-Джеймсском парке, вынесла окна на главном фасаде и во внутреннем дворе Букингемского дворца, а еще одну пришлось обезвреживать, заставив всех пережить несколько часов мучительного ожидания. 25 октября королева писала сестре, Мэй Элфинстоун: «Нас здесь атаковали две ночи подряд», – но тут же призывала к осторожности, зная, что письма могут вскрывать: «Нельзя, чтобы немцы узнали что-то, что поможет им лучше целиться!»

Сестре она могла излить душу с большей откровенностью, чем свекрови, показав весь тот ужас и страдания, что обрушились в последний год на нее, ее семью и, разумеется, на всю страну. «Меня приводит в бешенство вид этого бессмысленного варварства. Иногда мне от этого становится почти физически дурно. Ты не представляешь, как я ненавижу эти поездки по развалинам, я ужасная трусиха, и у меня сердце кровью обливается при виде такого горя и отчаяния». И хотя она признавала, что «дух нашего народа прекрасен» и что «стыдно так сильно переживать за них»[531], казалось, что рушится само мироздание: Европа покорялась нацистам, а Британия была вынуждена уйти в глухую оборону. И было ясно, что скоро разрушены будут не только окна Букингемского дворца.

Британия конца 1940 года была местом унылым, но полным стоического мужества. В октябре Монктон писал герцогу Виндзорскому: «Вы бы нашли здешнюю жизнь разительно изменившейся. Мало кто ужинает вне дома, вечерние театры и кинотеатры закрыты». Однако знаменитый «дух Блица» был жив. Монктон отмечал: «Кажется, никто не переживает… Разрушенные кварталы Лондона в большинстве случаев восстанавливаются очень быстро, и к тем переменам, что остаются на виду, постепенно привыкаешь». Позже он сообщал Уоллис, что «потери в людях на удивление невелики в сравнении с ущербом, нанесенным домам, магазинам, церквям и больницам»[532]. И когда он упомянул, как «неудобно близко»[533] к смерти были король и королева, контраст между безмятежной жизнью герцога на Багамах и бременем, что нес его брат, был поистине разительным.

Но были и другие, более светлые, события. 13 октября 14-летняя принцесса Елизавета впервые выступила с публичным обращением в эфире «Детского часа» (Children’s Hour) на Би-би-си. Она обращалась к детям, эвакуированным из родных домов и расселенным у чужих людей по деревням. И хотя само содержание речи было довольно простым – «Мы стараемся делать все возможное, чтобы помочь нашим доблестным морякам, солдатам и летчикам, и мы тоже стараемся нести свою долю опасности и скорби этой войны. Каждый из нас знает, что в конце концов все будет хорошо», – ее подготовка и само выступление стали для принцессы настоящим испытанием. Ее няня, Кроуфи, писала: «Для маленькой девочки это было долгое и утомительное занятие… [но] сама Лилибет добавила несколько фраз, которые были целиком и полностью ее собственными». Речь имела оглушительный успех и показала, что принцесса, если того потребуют обстоятельства, способна взять на себя ответственность, несмотря на свой юный возраст.

Король же тем временем обретал уверенность в горниле испытаний. Когда он посещал Ист-Энд после очередной бомбардировки, один из местных политиков, отвечавший за гражданскую оборону, вспоминал: «Король проявлял живейший интерес и беседовал со всеми без разбора. Он настоял на том, чтобы программа визита была выполнена целиком», – и добавлял: «Почти невозможно поверить, что это тот же человек, что принимал присягу перед Тайным советом меньше четырех лет назад»[534]. Журнал Time провозглашал: «Никогда еще в британской истории монарх не говорил с таким множеством своих подданных и не разделял так полно их жизнь». Сам же монарх записал в дневнике: «Я чувствую, что наши визиты в разбомбленные районы Лондона помогают людям, потерявшим родных и кров, и мы оба обрели с ними новую связь, ведь Букингемский дворец, как и их дома, тоже подвергся бомбардировке»[535].

В сложившихся обстоятельствах он делал все, что было в его силах. 23 сентября 1940 года, во время радиотрансляции, он объявил об учреждении новой медали за выдающиеся акты храбрости – Георгиевского креста. И, поборов заикание, произнес слова, ставшие его кредо до конца войны: «Пусть стены Лондона и обратятся в руины, – заявил он, – но дух лондонца останется решительным и неустрашимым». И даже когда над городом и страной нависла угроза неминуемого вторжения и завоевания, монарх с большей верой, нежели с подлинным оптимизмом, провозгласил: «Всегда будет Англия, готовая выстоять перед лицом всего мира».

Однако свои истинные чувства он выразил, когда 5 октября записал в своем дневнике: «Я уверен, в ближайшем будущем что-то назревает»[536]. И действительно, бомбардировки усилились. Растерянный Космо Лэнг, архиепископ Кентерберийский, был вынужден бежать из Ламбетского дворца после попадания в него ракеты – верный знак того, что и служители Божьи не могли рассчитывать на особое отношение, когда люфтваффе готовило свою расплату. Теперь угроза нависла не только над самим обликом города и общества, частью которого королевская семья была всю свою жизнь, но и над самой сутью их существования. При всей силе своих воодушевляющих речей, король понимал, что может вести