Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

лестнице на вершину маяка – испытание, от которого он покрылся холодным потом. Как заметил очевидец: «Он мог бы и отказаться, ведь он был королем. Но именно потому, что он был королем, он стиснул зубы и сделал это. Он никогда не уклонялся от выполнения чего-либо неприятного»[549].

«Виндзоры кажутся такими счастливыми… они выглядят так, будто [они] только что поженились», – судачил экипаж «Экскалибура» (Excalibur), доставившего пару на Бермуды перед их конечным пунктом назначения – Багамами. Об этом 11 августа трубила и Daily Mirror. В газетах писали, что их отношения «искрятся от чувств», а стюард каюты на вопрос, довольна ли пара, отвечал: «О да, они были очень счастливы».

Герцог беспрестанно называл Уоллис «дорогая» и «милая», глядя на нее с нескрываемым обожанием. Пикантным же признаком их взаимной страсти, как поведал, без сомнения, щедро вознагражденный стюард, была их общая любовь к розовому ночному белью: герцог, как оказалось, и впрямь спал в розовой пижаме. Когда он выходил из каюты, команда запросто бросала ему: «Привет, герцог, как жизнь?» – и он отвечал любезной улыбкой. И лишь портрет матери в столовой служил ему напоминанием о покинутой им стране.

Они держали путь в Дом правительства, предназначенную им резиденцию в Нассау; желанную остановку в Нью-Йорке им сделать не разрешили. Вскоре по прибытии Монктон написал герцогу, чтобы заверить его в принятии всех необходимых мер безопасности, а также намекнуть, что, если он достойно исполнит свою новую роль, это даст ему шанс вновь предстать перед публикой в образе мудрого государственного деятеля. Он писал герцогу: «Могу с уверенностью сказать, что… [пресса] с большим сочувствием и интересом отнеслась к новому назначению Вашего Королевского Высочества… [и] не считает его, в отличие от некоторых американских газет, просто “синекурой на время отпуска”»[550].

Эдуард, однако, не поддался на уговоры и почти сразу же начал прощупывать почву – разрешат ли ему посетить свое ранчо в Канаде. Они с Уоллис были глубоко разочарованы и Нассау, и теми стесненными условиями, в которых оказались. Герцог счел, что здесь слишком жарко, а Дом правительства находится в состоянии, недостойном человека, некогда бывшего королем-императором. И хотя на ремонт уже было выделено 2000 фунтов, он немедленно потребовал еще 5000, чтобы привести резиденцию в соответствие со своими стандартами, назвав ее нынешнее состояние «совершенно неподобающим». Услышав об этом, Черчилль был «глубоко огорчен» и уполномочил Монктона передать Эдуарду: «[Уинстон] надеялся, что в то время как люди здесь вынуждены мириться со столь многим, Вы будете готовы потерпеть эти неудобства и оставаться на своем посту, пока погода не станет более сносной».

Монктон заметил Годфри Томасу, бывшему помощнику личного секретаря Эдуарда, что «играть роль строгого отца было бы… хуже чем бесполезно», но тем не менее подчеркнул необходимость «не давать недоброжелателям ни малейшего повода говорить об их расточительности»[551]. И, как и прежде, он прибег к самому вескому аргументу – деньгам, напомнив герцогу слова его солиситора, А. Г. Аллена, о том, что «другой, и куда более важной, стороной проблемы»[552] является то, что любой несанкционированный визит в Канаду или США может поставить под угрозу его финансовое соглашение с короной.

Примерно в октябре герцог написал Черчиллю[553]. Его письмо было типичным проявлением той обиды и скуки, что снедали его. Он начал с заявления, что «в целом считает долгом любого человека безропотно принимать всякое данное ему назначение», особенно в военное время, но тут же оговорился: «Однако даже в моменты национальной угрозы всегда бывают исключительные случаи, когда человек сослужил бы дурную службу своей стране, не имей он честности донести до правительства тот факт, что он “как козе пятая нога”, или откровенности изложить причины такого положения дел».

Он не был слеп к тому, сколь компрометирующим могло стать его положение – «самая неприятная черта этого места в том, что меня могут использовать все кому не лень», – и, посетовав на иссякший поток туристов на острове, с негодованием писал, что они с Уоллис теперь превратились в главную приманку для любопытных отпускников. Уже, мол, поступали запросы от американских турагентств, могут ли они обещать своим клиентам зрелище в виде изгнанного короля-императора и его скандальной жены во время круиза.

Далее он провозглашал: «Правда в том, что это место слишком мало, чтобы выдержать человека, ставшего объектом такого колоссального внимания, и благосклонного, и дурного, как я». И хотя его опыт был всего лишь «очень неприятным», он, оказывается, беспокоился о благополучии багамцев. «Они, бедняги, – добавлял он, – никогда не вынесут ослепительного блеска софитов, который по чистой случайности вдруг обрушился на них»[554]. Намек его был предельно ясен: верните нас к прежней жизни, и побыстрее, или пеняйте на себя.

В начале ноября Черчилль и король обсудили ситуацию. Оба откровенно говорили о том, какой хаос – если не хуже – воцарился бы, останься Эдуард на троне. Черчилль прямо заявил, что «идеи Д. и его пронацистские симпатии были бы просто немыслимы во время кризиса последних трех лет», а король записал в дневнике: «Д. был, без сомнения, деспотичен и упрям, если что-то шло не по его воле, и во многих отношениях чувствовал себя ущемленным при порядках папы»[555]. Симпатии и пристрастия бывшего монарха теперь были, в лучшем случае, секретом Полишинеля. Но даже за тысячи миль от Европы они с женой оставались столь же надоедливыми и опасными, как и прежде.

«С каждым днем я ненавижу это место все сильнее», – жаловалась Уоллис тете Бесси 16 сентября. И тут же добавляла: «Мы оба его ненавидим… местные – мелочны, а приезжие – серы и неинтересны»[556]. Пышный прием по случаю их прибытия, объявленный аж государственным праздником, быстро сменился разочарованием и тоской. Предыдущий губернатор, Чарльз Дандас, сокрушался: «Не понимаю, почему меня должны выпихивать, чтобы уступить место ему»[557]. Эдуард и Уоллис же отнеслись к своему новому посту с откровенным презрением, а врожденная неосмотрительность герцога привела к тому, что это быстро стало известно всем. Филип Керр, маркиз Лотиан и британский посол в США, предупреждал Александра Кадогана, что «с точки зрения американского общественного мнения, жизненно важно избегать малейшего впечатления, будто герцог Виндзорский относится к своим новым обязанностям на Багамах не со всей серьезностью»[558].

Но многочисленные обязанности этой должности, которую некогда прозвали «худшим постом в Британской империи», оказались неподъемными как для интеллектуальных, так и для организаторских способностей Эдуарда. Пост губернатора, как прекрасно знал Дандас, был отнюдь не синекурой, как, возможно, полагал Черчилль, а сложной административной работой, требующей энергичного человека, способного выстраивать непростые дипломатические отношения острова с Америкой.

Так что