Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

и для Багамских островов, и для всего мира было только к лучшему, что полномочия нового губернатора были урезаны Исполнительным советом, который имел право вето на любые его взбалмошные решения. Впрочем, вряд ли Эдуард сильно огорчился, когда ему, вместе с остальными членами совета, пришлось сообщить британскому правительству, что из-за иссякшего туристического потока, от которого зависел остров, Багамы не смогут одолжить осажденной метрополии ни фунта сверх тех 250 000, что были согласованы еще до его назначения. На одном из документов Кабинета он триумфально написал: «Я не позволю этим левакам помыкать собой!»[559]

К концу 1940 года Уоллис, снедаемая разочарованием, жаловалась на свою участь всякому, кто готов был ее слушать. Ведь в отличие от мужа, которому хотя бы поручили какие-то обязанности, ее удел – быть не более чем украшением. Ей надлежало сидеть и аплодировать, когда он разглагольствовал о социальных переменах и прогрессе[560], и лучезарно улыбаться местным сановникам. Она это просто возненавидела, и ее привела в ярость телеграмма, ждавшая ее по прибытии, в которой холодно сообщалось: «Вы, несомненно, осведомлены: дама, представляемая Его Королевскому Высочеству… должна делать полупоклон… герцогиня Виндзорская на это права не имеет»[561]. Если ей и требовались доказательства того, что ее считают особой второго сорта, то теперь они были у нее на руках.

Она нашла себе занятие: строчила гневные письма друзьям. 16 ноября Монктон отвечал ей: «Боюсь, из Вашего письма я заключаю, что вы оба находите эту службу утомительной и незначительной. И можете быть уверены, Уайтхолл тактично дал понять, что герцог не может вечно довольствоваться столь ограниченной сферой деятельности». И все же о возвращении – ни в Британию, ни куда-либо еще – не могло быть и речи, пока идет война. Монктон пытался ее успокоить лестью («Я знаю, что вы оба с готовностью были бы здесь, чтобы разделить наши опасности, если бы все было иначе и не возникало бы никаких неловкостей»), но тут же давал понять, что «для ваших друзей есть некоторое утешение в том, что вы в стороне от всего этого».

Похвалив Черчилля («Уинстон в великолепной форме… он видит себя реинкарнацией герцога Мальборо… он привносит в наши нынешние беды всю атмосферу XVIII века, и, к счастью, его слог») и посетовав, что старый сторонник Виндзоров, Бивербрук, – «не командный игрок, а кровавый корсар»[562], Монктон напомнил герцогине о ее новом, незначительном положении. Всего несколько лет назад она была самой обсуждаемой женщиной в мире. Теперь же она была лишь декоративной супругой мелкого колониального чиновника. Она могла бы украшать собой процессии и устраивать скандалы, но эта конкретная «дама из свиты» тяготилась наложенными на нее ограничениями. Она была кем угодно, но только не послушным, покорным и услужливым орудием. Однако на попытки Монктона подбодрить ее она отреагировала с яростью. Она заявила, что ее «похоронили заживо», и заметила своей подруге Бетти Лоусон-Джонстон: «Приходится подчиняться диктату этого Черчилля, иначе – на плаху»[563]. К этому времени и герцог, и герцогиня уже в совершенстве овладели искусством натянутой улыбки, скрывающей гнев и отчаяние. Они улыбались, в то время как души их выли от тоски.

И все же, посреди скуки и пренебрежения, находились и свои утешения. Как выразился один из представителей местной элиты, так называемых парней с Бей-стрит[564]: «[Герцог] скоро поймет, если еще не понял, что лучший способ управлять Багамами – это вообще ими не управлять. Если он будет играть в гольф, из него выйдет отличный губернатор, и ему еще поставят памятники. Но если он вздумает проводить реформы, принимать какие-то серьезные решения или, не дай бог, помогать н—м, он лишь наживет себе проблем и станет крайне непопулярным»[565]. Но Эдуард был не из тех, кто может ограничиться одним лишь гольфом, и дело было не только в его реформаторском пыле.

Вместо этого герцог и герцогиня нащупали новый raison d’être[566] – оправдание своему нежеланному здесь присутствию. И хотя на Багамах царили социальная напряженность и нищета, острова были также прибежищем для плутократов и магнатов, которые упивались тем, что их богатства недосягаемы для любого сборщика налогов. Среди них были сэр Гарри Оукс, американец по рождению, британский подданный и владелец золотых рудников, которому принадлежала почти треть главного острова, Нью-Провиденс, а также шведский предприниматель Аксель Веннер-Грен.

Веннер-Грен был основателем компании Electrolux, так называемым шведским Рокфеллером, и обитал в роскошном имении под названием Шангри-Ла. На острова его привела в том числе вера в то, что он, используя свою дружбу с Герингом, сможет выступить посредником в новом мирном соглашении между немцами и американцами – ведь ранее ему уже удалось наладить отношения между русскими и финнами. Потерпев в этом начинании фиаско, он удалился hors de combat[567] в свое Шангри-Ла.

Герцог и герцогиня всегда тяготели к обществу людей двух типов: очень богатых или симпатизирующих нацистам. В лице Веннер-Грена они нашли и то и другое. И хотя он не был идейным фашистом, у него, как и у Шарля Бедо, были обширные деловые интересы в Германии, где он даже построил оружейный завод. Он встречался с Герингом совсем недавно, в марте 1940 года, и уже успел привлечь к себе внимание ФБР из-за предполагаемой причастности к потоплению лайнера «Атения» (Athenia) в сентябре 1939 года.

Хотя официально вину за нападение возложили на немецкую подводную лодку, американская разведка усомнилась в этой версии[568]. В их поле зрения, напротив, попала яхта Веннер-Грена «Южный крест» (Southern Cross), находившаяся в непосредственной близости и помогавшая подбирать выживших. Его предполагаемый мотив для организации подобного нападения был очень прост. Потопление судна, на котором погибли и британцы, и американцы, не только укрепило решимость Британии продолжать войну, но и на шаг приблизило к ней Америку. Как отмечалось в отчете ФБР: «Из [этого нападения] огромную выгоду извлекли бы заинтересованные нейтралы… поэтому потопление “Атении” было бы выгодно заинтересованному нейтралу». Подозрение пало на Веннер-Грена как на «самого заинтересованного скандинавского нейтрала… [и], по-видимому, единственного, кому была по карману подобная операция»[569].

Веннер-Грен был влиятельным другом для герцога и герцогини и мог бы стать грозным врагом для любого человека или страны. Говорили, что он владеет дюжиной языков, а в досье ФБР он проходил как «высокий, энергичный, румяный экстраверт». В начале 1940 года директор ФБР Дж. Эдгар Гувер санкционировал расследование в его отношении, основываясь как на его связях с Герингом, так и на предполагаемой причастности к атаке на «Атению». Как выразился летом 1940 года помощник госсекретаря Самнер Уэллес, после тщетной попытки разговорить Веннер-Грена во