Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Когда стало ясно, что Эдуард и Уоллис свободно перемещаются по Испании, в Лондоне поначалу надеялись, что их удастся репатриировать в Британию. 23 июня король обсуждал этот вопрос с Галифаксом, но язвительно заметил, что «камнем преткновения, как всегда, была она»[463]. Недавно назначенный британский посол в Испании, сэр Сэмюэль «Скользкий Сэм» Хор, относился к герцогу довольно благосклонно и даже оказывал ему некоторую поддержку во время кризиса отречения, но сама мысль о том, что Эдуард теперь станет его головной болью, приводила его в ужас. Когда герцог прибыл в Мадрид и остановился в отеле The Ritz, на Хора была возложена миссия – следить, чтобы он и Уоллис вели себя пристойно. Однако болтливость Эдуарда заставила его заявить одному из сотрудников американского посольства: «Самое важное сейчас – это покончить с войной, пока не погибли и не были искалечены еще тысячи людей»[464].

Поначалу, если не считать словесных оплошностей, казалось, что их пребывание будет недолгим и вполне спокойным. Герцога и герцогиню попросили 24 июня отправиться в Лиссабон, а оттуда – в Британию. Однако это накладывалось на визит в тот же город герцога Кентского, и было сочтено «неудобным и нежелательным», чтобы два брата оказались там одновременно. Скрепя сердце Хор пригласил Эдуарда[465] задержаться в Мадриде еще на неделю, но его дальнейшие намерения оставались туманны. 22 июня Черчилль приказал ему возвращаться в Британию, но Эдуард уперся: «Я не могу согласиться на возвращение, пока все не будет решено и я не узнаю итог… Учитывая прошлый опыт, мы с женой не можем рисковать и вновь оказаться в глазах британской публики в ином статусе, чем другие члены моей семьи»[466]. Ранее он и сам предполагал, что его возвращение станет «конфузом для всех заинтересованных, включая [его] самого»[467], а теперь, казалось, заигрывал с идеей изгнания, но уже на своих условиях.

Черчилля это не впечатлило. Он и прежде говорил королю: «[У герцога] не может быть здесь никакой поддержки… мы должны остерегаться, как бы он не стал знаменем для недовольных»[468], а теперь его бывший монарх демонстрировал явные признаки бунта. Премьер-министр собственноручно написал на телеграмме: «Ваше Королевское Высочество принял действующее воинское звание, и отказ подчиняться прямым приказам создаст серьезнейшую ситуацию. Я надеюсь, что не будет необходимости отправлять такие приказы. Я настоятельно требую немедленного исполнения желаний правительства»[469]. Говорят, когда герцог получил это послание, он пошатнулся, словно от удара. Предупреждение Черчилля содержало нисколько не завуалированную угрозу, что лишь показывало, какая пропасть пролегла между бывшими друзьями. И это было на руку немцам. Шторер уже докладывал, что «Виндзор в резких выражениях высказывается против Черчилля и этой войны»[470].

Эдуард в гневе ответил: «Я пользовался вашей поддержкой, пока вы не взошли на вершину власти, став премьер-министром. С тех пор вы присоединились к травле, которую устроил мне двор… вы угрожаете мне тем, что по сути равносильно аресту, тем самым опускаясь до диктаторских[471] методов в обращении со своим старым другом и бывшим королем»[472].

И пока ползли слухи о том, что герцог настроен к своей стране откровенно враждебно, по несчастному стечению обстоятельств именно в этот момент Эдуард связался с немецким и итальянским посольствами с просьбой обеспечить охрану его домов в Париже и Антибе на время своего предполагаемого долгого отсутствия. Просьба, на первый взгляд, была совершенно безобидной, и Риббентроп ответил разрешением на «неофициальные и осмотрительные меры по ненавязчивому наблюдению за резиденцией герцога»[473]. Услуга была оказана. Счет за нее будет предъявлен очень скоро.

Основной целью Риббентропа было удержать Эдуарда в Испании. Пока герцог находился там, он был в пределах досягаемости формально нейтральных, а на деле – симпатизирующих фашизму сотрудников посольства, которые с радостью играли роль посредников между бывшим королем и нацистами. И все же они выжидали, не делая пока явных предложений о поддержке, а лишь наблюдая за его действиями и неосторожными высказываниями. Во время своего пребывания герцог принимал у себя кузена, инфанта Альфонсо, который рассуждал о кажущейся непобедимости немецкой армии. Эдуард хранил беспристрастность, заметив лишь, что Ла-Манш может стать препятствием для вторжения в Британию с моря и суши, но не с воздуха. Учитывая неминуемую угрозу воздушных атак, его слова можно было истолковать как угодно.

Казалось, неосторожность была его любимым развлечением. Слухи о его прокламациях, по оценке Хора, «подпитывали прогерманскую пропаганду», хотя «Скользкий Сэм», с преданностью старого друга, и настаивал, что «они оба были очень осмотрительны и произвели на испанцев хорошее впечатление»[474]. Ради сохранения мира Хор умолял, чтобы в случае возвращения герцога и герцогини в Британию им была гарантирована официальная встреча с королем и королевой, о которой сообщалось бы в придворном циркуляре. «Настал момент покончить с этими неприятностями, – писал он Черчиллю. – И если не покончить с ними сейчас, пропасть между ним и остальной семьей станет лишь глубже и, возможно, опаснее»[475].

Но премьер-министр был иного мнения. Герцог стал позором и для своей семьи, и для своей страны, и Черчилль прекрасно знал о слухах, что за кулисами идут контакты между Виндзорами и немцами. Диана Купер доносила Ченнону: «Виндзоры искренне верят, что немцы вернут их на трон: он станет этаким гауляйтером[476], а Уоллис – королевой». Герцог оставался не в чести и при дворе, где ему не простили и не забыли его поведения во время отречения. Не добавляли ему очков и телеграммы королю, в которых он ставил условия своего возвращения: гарантии статуса и финансового благополучия. Сам монарх заметил: «и премьер-министр, и я велели ему подчиняться приказам», и, зная повадки брата, добавил: «Предвижу, с ним будет очень нелегко»[477]. А Хардинг в письме личному секретарю Черчилля, Эдварду Силу, отмечал: «В народе все громче звучат надежды, что герцог и герцогиня не вернутся в эту страну», – и не скрывал собственной враждебности к бывшему королю: «Не представляю, какую полезную службу он, как бывший монарх, мог бы сослужить этой стране»[478].

Вместо того чтобы возвращать герцога и герцогиню в Британию в разгар национального кризиса, куда разумнее казалось найти для них место подальше – на самом деле как можно дальше. У Британии все еще оставались колонии под эгидой короны, и что могло быть более изящным способом вознаградить одну из них за непоколебимую верность, чем послать им бывшего правителя их страны в качестве губернатора? Идея, которая в любых других обстоятельствах показалась бы и дикой, и оскорбительной, теперь обрела свои достоинства: удобство и даже некая поэтическая справедливость. Черчилль представил этот план кабинету и королю, и те