Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Впрочем, эти провокативные формулировки были смягчены. В итоговом письме Черчилль писал, что «хотя преданность герцога не подлежит сомнению, всегда существует подспудное течение нацистских интриг, стремящихся создать вокруг него проблемы»[451]. Истинный масштаб этих интриг – вплоть до возможной немецкой операции по возвращению герцога на британский трон с Уоллис подле него – с тех пор остается неиссякаемым источником разногласий. То, что летом 1940 года нацисты предприняли беспрецедентные шаги в этом направлении, – исторический факт. И если бы их замысел удался, о последствиях остается лишь гадать.

И все же главный вопрос до сих пор вызывает споры: были ли Эдуард и Уоллис на самом деле невинными, испуганными жертвами, какими они себя выставляли, или же они были соучастниками заговора, исход которого – пусть даже ценой гибели их бывшей родины – был для них обоих самым желанным? Досье МИ-5 и королевские архивы, которые могли бы дать окончательный ответ, давно либо уничтожены, либо сокрыты от глаз публики. Но чрезвычайные события того лета оставили после себя собственную, захватывающую историю.

«Я бы предпочел, чтобы ЕКВ пока не возвращался», – заявил Говард-Вайз 20 мая[452]. Пока Франция рушилась под натиском немцев, было совершенно неясно, как теперь надлежит поступить герцогу. То ли из чувства долга, то ли просто из желания быть в гуще событий, 22 мая он все же вернулся в Париж. И там вел себя вызывающе, даже по своим высоким меркам. Он объявил, что возвращается в свой дом в Антибе, чтобы «обустроить герцогиню», и, казалось, мало обращал внимания на тот неудобный конфликт, в эпицентре которого оказался. Даже Меткалф сокрушался: «Я очень за него тревожусь. Он способен на все, что угодно, – на все, кроме исполнения своего долга… Не знаю, что и будет. У. – словно магнит… это ужасно».

Преданность Уоллис сочеталась в герцоге с желанием спасти собственную шкуру. К 29 мая он уже был с ней на юге Франции. Формально это, возможно, и не было дезертирством. Черчилль ссылался на «большие сомнения в обстоятельствах, при которых Его Королевское Высочество покинул Париж»[453], но, по всей видимости, Говард-Вайз был в курсе действий герцога, пусть даже и отзывался о нем как о человеке, «отнюдь не рвущемся в пекло»[454].

Однако все равно казалось, что Эдуард преследует лишь свои личные цели в ущерб всем остальным. Меткалф в ярости писал о «своем бывшем хозяине», что «они удрали, как пара трусливых кроликов» и что «после 20 лет с ним покончено… я его просто презираю». Своей жене, разделявшей его гнев от такого предательства, он говорил: «Он бросил свою работу в 1936-м; что ж, теперь он бросил свою страну, и это в то время, когда каждый мальчишка-посыльный и каждый калека старается сделать все, что в его силах». Готовясь навсегда оставить службу у Эдуарда, он сказал: «Это конец».

Можно, конечно, попытаться защитить герцога от этих обвинений, сделанных Меткалфом в пылу гнева и не зная всех фактов[455], но контраст между все более босхианским кошмаром[456], поглощавшим Европу, и безмятежной жизнью, которой жаждала наслаждаться воссоединившаяся чета, был поистине разителен. И даже когда сам Эдуард меланхолично изрекал: «Европа потеряна… это конец»[457], по миру, вплоть до Америки, уже поползли слухи о контактах Уоллис с нацистами. В меморандуме ФБР прямо говорилось, что МИ-5 «установила, что герцогиня сообщила фон Риббентропу свой маршрут, расписание и прочее еще до своего отъезда»[458].

Герцог и герцогиня тем временем отправились в замок Ла-Кроэ, где принимали гостей и отдыхали у моря. В это самое время на севере, из дюнкеркского котла, эвакуировали сотни тысяч солдат, а Черчилль клялся: «Мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться на аэродромах, мы будем сражаться в полях и на улицах, мы будем сражаться на холмах». И пока премьер-министр обещал: «мы никогда не сдадимся», – то, что еще вчера казалось немыслимым, теперь выглядело не просто возможным, но и вероятным. Как записал 12 июня в своем дневнике король: «Дальше будет вторжение в нашу страну»[459].

Становилось очевидно, что Эдуарда и Уоллис необходимо вернуть туда, где за ними можно будет присматривать, хотя надежды на то, что от них может быть хоть какая-то польза, таяли на глазах. Но у герцога и герцогини были свои планы. После того как маршал Петен объявил, что «бои должны прекратиться», и что он готов заключить мир с немцами, они решили, что Франция перестала быть для них гостеприимным приютом, и 19 июня бежали в Испанию. В тот же день Галифакс разослал срочные телеграммы в британские консульства во Франции с требованием предоставить информацию о местонахождении Эдуарда, намереваясь немедленно вызвать его в Британию. Но герцог и герцогиня с небольшой свитой 20 июня уже прибыли в Барселону. А на следующий день Эдуард отправил Черчиллю лаконичную телеграмму: «Не получив никаких инструкций, прибыл в Испанию, чтобы избежать пленения. Направляюсь в Мадрид. Эдуард»[460].

Испания под руководством генерала Франко хоть и считалась номинально нейтральной, а значит, и безопасной для беженцев от гитлеровского режима, но герцог и герцогиня были беженцами не простыми. С самого их прибытия в страну испанская пресса запестрела статьями, в которых утверждалось, будто они приехали для ведения переговоров об англо-германском мире и что Черчилль якобы потребовал заключить герцога в тюрьму, если тот посмеет вернуться в Англию. И хотя это было ложью, их присутствие в Испании привлекло пристальное внимание самых разных сторон, включая немецкого посла Эберхарда фон Шторера. 23 июня доктор фон Шторер писал своему шефу, Риббентропу[461], предлагая: «Возможно, в наших интересах было бы задержать герцога Виндзорского здесь и в конечном счете установить с ним контакт»[462].

Говорят, Риббентроп, узнав о таком повороте, пришел в восторг. За время своего провального посольства в Британии (с октября 1936 по февраль 1938 года) он успел наладить добрые отношения и с Эдуардом, и с Уоллис. Когда-то он обещал Гитлеру, что сможет вмешаться от имени Германии, сорвать отречение и, если понадобится, удержать короля на троне при поддержке рейха. Та затея обернулась провалом, так как ничего подобного не случилось, но Гитлер веры в своего подчиненного не утратил. Риббентроп же, со своей стороны, жаждал нового шанса произвести впечатление на фюрера. И вот, казалось, этот шанс представился. Он отправил Штореру телеграмму с вопросом, нельзя ли под каким-либо предлогом задержать герцога и герцогиню в Испании на пару недель, и был в восторге, когда испанский министр иностранных дел, полковник Хуан Бейгбедер-и-Атьенса, удовлетворил эту просьбу. Великая игра могла