Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Хардинг пришел в ярость от такого неуместного «посредничества». 3 мая Ченнон с нескрываемым злорадством докладывал: «[Уолтер] получил серьезную взбучку от Алека Хардинга… они едва не дошли до рукоприкладства». Впрочем, Ченнон увидел в этом лишь демонстрацию границ влияния Хардинга. «Очевидно, он не так популярен и всесилен, как я полагал»[417]. А 5 мая Баклю и вовсе удостоился 35-минутной аудиенции у короля, о чем Ченнон триумфально заявил: «[он] внимательно выслушал все, что сказал Уолтер, и был впечатлен этим, так что утрись, дерьмо Хардинг. Уолтер теперь его ненавидит и намерен сказать об этом Кентам, с которыми он обедает»[418].

Впрочем, был один человек, избежавший презрения Баклю (а заодно и Ченнона), – и это был Чемберлен. В августе 1939 года премьер-министр писал Баклю: «Мы переживаем тяжкие времена, но я все же надеюсь, что нам удастся избежать наихудшего сценария»[419], – и даже выразил надежду поохотиться с ним на куропаток, как только угроза конфликта будет предотвращена. Увы, куропатки остались целы. Четыре дня спустя была объявлена война.

Девять дней спустя после начала войны Баклю совершил очередной провокационный жест: он присутствовал на встрече в доме герцога Вестминстерского в компании таких отъявленных симпатизантов фашизма, как лорд Моттистоун и сэр Филип Гиббс. На повестке дня стоял вопрос о немедленном прекращении военных действий между двумя столь расположенными друг к другу нациями, как Британия и Германия. Не меньшей дерзостью было и то, что в начале 1940 года лорд-стюард написал Черчиллю, предложив кандидатуру Геринга в качестве посла мира между двумя странами. Он сокрушался, что война, начатая против Гитлера, переродилась в войну против всей Германии. И все же он был не одинок в своем убеждении, будто страна ввязалась в этот разрушительный и безнадежный конфликт лишь по неосмотрительности и из-за сомнительного желания защитить нацию, с которой ее не связывали ни исторические, ни кровные узы.

Будь Баклю безоговорочно предан королю и Британии, о конфликте интересов не могло бы быть и речи. Но его симпатии, судя по всему, принадлежали другой стороне. 12 декабря 1939 года он направил монарху поразительное письмо – послание, которое, стань оно достоянием гласности, вполне могло бы повлечь за собой обвинения в государственной измене. Признавая, что его поведение в прошлом году было «вероятно, недостойным лорда-стюарда двора Королевского Величества», он намекал, что его отставка теперь предрешена, потому что ему «все труднее строго следовать правилам и обычаям, которые налагает на меня [его] положение».

Затем он прямо объяснил, почему это бремя стало для него столь тяжким. «Я вряд ли дерзну излагать Вашему Величеству слишком много личных мнений, – писал он, – но их разделяет все растущее число самых преданных Ваших подданных, и среди них немало мудрых и выдающихся граждан. Я, как и многие другие, испытал горькое разочарование оттого, что в начале прошлого лета не было предпринято более настойчивых и целенаправленных усилий для установления тесного контакта с немецкими лидерами. Не было и попытки обсудить все на равных, о чем так просили из Берлина, – обсуждения, которое могло бы предотвратить разрушение Польши и ужасы этой войны. Вместо этого все ждали до последней минуты, когда любые переговоры стали уже безнадежны».

Он сокрушался о том, что «великие усилия нашего премьер-министра были в значительной мере сведены на нет как некоторыми нашими же газетами и общественными деятелями, так и действиями, управляемыми из Берлина». И с сожалением добавлял, что «никто не счел нужным способствовать и в полной мере использовать голландско-бельгийскую мирную инициативу, чтобы подтолкнуть Лондон и Берлин к конкретным предложениям, которые могли бы принести Европе приемлемый мир». А затем он четко изложил свои истинные желания, сводившиеся, по сути, к еще более тесному союзу с нацистской Германией. «Это трагедия, – писал он, – что нынешняя горечь, враждебность и все положение дел в целом – это лишь результат взаимных подозрений и недопонимания, которые разжигаются газетными кампаниями, слухами, оскорблениями и пропагандой, – не говоря уже об отдельных аспектах внутренней и внешней политики нынешних правителей Германии. Козырь оказался в руках тех, кто был убежден в необходимости войны, а некоторые ее даже жаждали. Именно они и убедили лорда Галифакса и других, будто Гитлер и нацисты одержимы идеей мирового господства и порабощения Британии и что с ними нужно сражаться не на жизнь, а на смерть. И пусть для многих немцев это нормальное проявление честолюбия, никакой неминуемой или хотя бы быстро приближающейся опасности определенно не существовало. Обычная дипломатия, подкрепленная толикой силы и сотрудничеством с Германией на равных – чего так явно хотел и к чему стремился сам Гитлер, – не позволила бы этой опасности стать реальностью. Утверждение, что нашей свободе угрожали, было в лучшем случае полуправдой».

Вместо этого, утверждал он, интриги политиков и прессы ослепили всех, не позволив разглядеть истинного общего врага. «Насколько мудрее было бы позволить Германии столкнуться лбами с Советской Россией, вместо того чтобы самим толкать их в объятия друг друга! И хотя в начале войны нам говорили, будто мы сражаемся с гитлеризмом, теперь это, похоже, перерастает в борьбу не на жизнь, а на смерть для обеих наций. Подавляющее большинство народа, включая тех умеренных, что прежде были против него, и всех, кого я знаю, сплотились для защиты своей страны. И они вполне способны продержаться долго, если только провидение не избавит нас от Гитлера или же если мы не воспользуемся некими непредвиденными обстоятельствами, чтобы кардинально сменить наш курс».

Он назвал войну «полнейшим безумием» и заявил: «Пока Франция, Британия и Германия не научатся сотрудничать, невзирая на наши правительства и их политику, в Европе не будет мира… И как бы велико ни было зло на той стороне и справедливость – на нашей, я не могу отделаться от чувства, что и французы, и мы сами не всегда поступали с этой страной по совести. Боюсь, последние восемь месяцев мы грешили искажением фактов не меньше, чем они, и это ослабляет нашу позицию, несмотря на все гнусные злодеяния противника, которые с началом войны лишь усугубляются».

Призвав «нейтральных посредников или арбитров» помочь в урегулировании вопроса, он признался: «Я старался быть сдержанным на публике и, подобно другим, преисполнен решимости послушно помогать во всем, хоть и не испытываю никакого энтузиазма в отношении этой войны». Впрочем, его истинные чувства прорывались наружу в заявлении о том, что, «видя многочисленные свидетельства, я не чувствую в нации того единства в вопросе войны, о котором так часто говорят, но, разумеется,