Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

«закулисной интриге», его реакция была незамедлительной и решительной. В начале ноября он совершил короткий визит в Лондон, остановившись в отеле Claridge’s. Он потребовал аудиенции у короля, чтобы обсудить свое военное назначение, которое, как он сказал Монктону, стало «невыносимым и немыслимым» из-за «недавно вскрывшейся сети интриг, сплетенной против меня». Он попросил адвоката, служившего теперь в отделе пропаганды, устроить эту встречу и описал интриги как «столь злокозненные, что я хочу сперва посоветоваться и с Вами, и с Уинстоном, и лишь потом встречаться с королем. Он, разумеется, не должен об этом знать»[391].

12 ноября он отправил гневное письмо Черчиллю, ища совета у политика, в котором он, не скрывая, видел отцовскую фигуру. «Ситуация эта не нова и не удивительна, – писал он, – она лишь новое свидетельство неустанных попыток моего брата унизить меня всеми средствами, что есть в его распоряжении и в распоряжении его двора». Он сетовал на причастность короля к попыткам запретить ему въезд в оккупированные британцами районы Франции и заявлял: «Я должен высказать своему брату все это в лицо и заявить протест! Во-первых, против самого приказа, ибо он подрывает… мое положение генерал-майора в армии… а во-вторых, против того подлого способа, которым этот приказ был отдан и которым его намеревались исполнять»[392].

Предъяви герцог своему брату обвинения в недостойном поведении, это обернулось бы катастрофой, особенно если бы детали такой встречи просочились в прессу. Монктон терпеливо объяснял, что формальная встреча подобного рода немыслима без присутствия и генерала Айронсайда, и «Вомбата». А поскольку Говард-Вайз все еще был во Франции, то Монктон заключил: «я не думаю… что король пожелает обсуждать с вами этот вопрос»[393]. Он дал понять, что визит будет безрезультатным, и его мнение подтвердил Черчилль, который писал: «Мне представляется весьма вероятным… что король откажется Вас видеть». Он также добавил унизительную деталь: «Военное министерство может издать приказ о вашем немедленном возвращении, и вам, как офицеру, придется подать пример и подчиниться».

Вместо этого Черчилль посоветовал герцогу со стоическим спокойствием принять свое неловкое положение. «По моему мнению, – писал он, – сейчас было бы совершенно невозможно пойти против королевской и военной власти, под которой Вы находитесь; любые протесты натолкнутся лишь на отпор и принесут Вам только досаду». Затем первый лорд воззвал к гордости Эдуарда, заявив, что тот, по своей природе, должен «относиться ко всем этим второстепенным вопросам церемониала и старшинства как к чему-то, совершенно не достойному Вашего интереса и Вашего сана». И если он не позволит себя спровоцировать, то «Королевское Высочество окажется в неуязвимом положении и облечется в непробиваемую броню»[394]. Совет был превосходным, но Эдуард был слишком горд, чтобы принять его с подобающим смирением. В конце концов, кем же он был, если не бывшим королем-императором?

Так и не добившись аудиенции у короля, он принялся коротать вечера за ужинами с Монктоном. За столом он изливал свою желчь на брата, на семью и на то, как процветала бы страна, останься он у руля. Однажды к ним присоединился Бивербрук, и у них состоялся, по выражению Монктона, «весьма откровенный разговор» о войне. Эпоха умиротворения канула в Лету; пришло осознание, что «иного выхода, кроме как сражаться, не осталось». И все же, как заметил Монктон, это было «все равно что идти все глубже и глубже в темный лес, зная, что впереди, какой бы тропой ты ни пошел, тебя неминуемо ждет яма».

В перерывах между ужинами Эдуард писал Монктону, язвя по поводу того, что его брат «боится встречи tête-à-tête[395]» и «не осмелится встретиться один на один», а непременно потребует, чтобы его сопровождал Говард-Вайз. Если же встреча все-таки состоится, настаивал герцог, Монктон тоже должен на ней присутствовать: «Я надеюсь, эта встреча может стать лучшим и, во всяком случае… финальным раундом в той серии поединков, в которых мы с Вами участвовали последние три года»[396]. Впрочем, этому поединку mano-a-mano[397] так и не суждено было состояться.

Тогда герцог возложил надежды на Айронсайда, которого считал «сильной личностью», пытаясь склонить его на свою сторону и прося изложить его дело королю. Он с сарказмом заметил, что «вторая линия обороны в лице королевы Елизаветы по своей мощи не уступает линии Мажино, так что Айронсайд, подобно Гитлеру, может столкнуться с задачей посложнее, чем он себе представляет». И хотя он уверял, будто не желает втягивать генерала в «частную семейную распрю»[398], от его былого дружелюбия и готовности к сотрудничеству не осталось и следа. Их место заняла холодная решимость свести старые счеты.

В конце концов стороны пришли к компромиссу. Герцогу разрешили посещать британские войска, но лишь при наличии веской причины для визита и с одобрения вышестоящего начальства. «Я добился своего», – хвастался он Монктону, но тут же с досадой добавлял: «Правда, былой пыл в работе, естественно, поубавился, и я, по правде говоря, продолжаю лишь потому, что эта роль больше всего устраивает и герцогиню, и меня». Эгоцентризм, как и всегда, брал верх.

Когда в начале декабря король нанес визит во Францию, его брату настоятельно посоветовали держаться на почтительном расстоянии. Уоллис так прокомментировала это своей тете: «Все это так по-детски… в английском сознании все еще живет дух соперничества – вот и приходится прятаться, чтобы избежать конкуренции»[399]. Во время этой же поездки король, подстрекаемый Хардингом, и принял решение об отставке Хор-Белиша по причине его некомпетентности. Это решение далось ему легко: монарх и без того недолюбливал своего военного министра. Еще 11 октября он записал в дневнике: «Хор-Белиша всегда норовит опередить своих экспертов-советников, если только может. Он падок на внимание и жаждет личной славы»[400].

Роковым для Хор-Белиша стало его участие в так называемом деле о ДОТах, когда он публично раскритиковал медленные темпы строительства ДОТов для британских экспедиционных сил. Это и послужило причиной его падения, не в последнюю очередь из-за процветавшего в верхах скрытого (а порой и явного) антисемитизма. Тот факт, что в итоге он оказался прав, уже не мог спасти его карьеру. 5 декабря Хардинг туманно намекал жене: «Е[го] В[еличество] был ужасно огорчен известным Вам инцидентом, но сегодня он, кажется, в лучшем расположении духа. Не думаю, что на этом все закончится, ибо настроения там, наверху, так сильны против этого лица, что его положение, я бы сказал, становится почти невозможным»[401].

В январе 1940 года, на волне недовольства его работой, Хор-Белиша был отправлен в отставку[402]. Та легкость, с которой это было проделано, свидетельствовала о многом: и о том, что Хардинг оставался самым