Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Воспоминания обоих братьев о состоявшейся встрече разнились в деталях, но сходились в одном: она прошла лучше, чем можно было ожидать, учитывая все, что им пришлось пережить. Позже король расскажет герцогу Кентскому, что беседа была сносной, но «очень небратской», а Эдуард пребывал «в прекрасном настроении, самодовольный как всегда, и всеми командовал»[361]. В своем дневнике он отметил, что «обошлось без взаимных упреков» и что «очень уверенный в себе» герцог «выглядел превосходно и избавился от глубоких морщин под глазами». Как и всегда, Эдуард, «казалось, думал лишь о себе»: он не забыл поинтересоваться здоровьем младших братьев, но демонстративно проигнорировал и мать, и младшую сестру, и всех прочих дам королевской семьи. Но больше всего короля поразила его решительная амнезия в отношении обсуждения прошлого: «Он, кажется, совершенно забыл, что натворил со своей страной в 1936 году»[362].

Монктону, который целый час томился в тревожном ожидании, король обронил: «Думаю, все прошло хорошо». Но Эдуард, смерив его «настороженным взглядом», тут же поправил, заявив, что «все прошло хорошо лишь потому, что, следуя [вашему] совету, [я] обходил все острые темы»[363]. Герцог отозвался о встрече просто как о «вполне сердечной»[364].

Разговор и впрямь решительно не касался прошлого. Эдуард разыгрывал роль преданного патриота и заявил, что теперь предпочел бы остаться в Британии в качестве заместителя регионального комиссара, а не возвращаться во Францию. Его брат дал устное согласие, сопроводив его, однако, оговоркой, что ему потребуется заручиться разрешением министров. Тут же, по словам короля, герцог объявил, что в Уэльс-то он поедет, но сперва желает провести месяц отпуска в Англии, щеголяя Уоллис перед различными тыловыми армейскими ведомствами. Как сообщил монарх, «я его предостерег, что в этом случае хорошего приема ему ждать не стоит»[365].

На самом же деле, вопреки опасениям премьер-министра и короля, общественность встретила возвращение герцога вполне благосклонно. Как утверждалось в редакционной статье The Times, «всегда молчаливо подразумевалось, что война сметет те трудности, которые могли бы омрачить более раннее возвращение герцога», и нынешние «[события] избавляют его приезд на родину от малейшего налета спорности или неловкости». В завершение, в форме закодированного обращения ко всем заинтересованным сторонам, газета добавляла: «Никто не мог бы и помыслить об отсутствии герцога в Англии в то время, когда это отсутствие превратилось бы в невыносимое изгнание; равно как и предположить, что правительство не сделает всего необходимого, чтобы ускорить исполнение его самого заветного и насущного желания»[366].

Герцог понимал, что его возвращение – в лучшем случае условное помилование. Никто из его семьи так и не принял его – королева Мария за обедом заявила королю, что «не намерена его видеть, если этого можно будет избежать»[367][368], – а Уоллис по-прежнему оставалась персоной нон грата. И хотя встреча с Черчиллем 15 сентября прошла тепло, она все же была отмечена напряжением, которое лучше всего передал вопрос самого Черчилля: «Мы ведь теперь в одной лодке, не так ли?»[369] Эдуарду удалось заверить его в своей преданности, но последующая беседа с Чемберленом оказалась куда менее приятной: «сломленный и нервный» премьер-министр не преминул напомнить герцогу о его непопулярности в кругу многих политиков и государственных деятелей.

И в их числе, как вскоре выяснилось, оказался и военный министр Лесли Хор-Белиша. Когда-то, во время кризиса отречения, они были, по большому счету, союзниками, но теперь именно на Хор-Белиша легла незавидная миссия – сообщить Эдуарду, что в Британии его в конечном счете не ждут, а обещанный пост в Уэльсе аннулирован. Вместо этого ему надлежало отправиться в миссию Говарда-Вайза[370] во Франции, где его ждала служба в чине исполняющего обязанности генерал-майора – роль, унизительно далекая от его почетного звания фельдмаршала.

Решение это исходило от самого короля. Хор-Белиша занес в свой дневник, что после встречи с братом король казался «расстроенным» и «крайне встревоженным» и с горечью заметил, что «герцог в жизни не знал, что такое дисциплина». Монарх сетовал, что все его предшественники наследовали трон после смерти предыдущего правителя, «а мой – не просто жив, а более чем жив»[371]. Чемберлену он сообщил: «Чем скорее [герцог] уберется во Францию, тем лучше для всех. Здесь ему не рады»[372]. А в своем дневнике оставил запись: «Я не хотел, чтобы Д. приписывали к какой-либо части британской армии… ведь в британской военной миссии во Франции Д. получит доступ к секретным планам французов и, [несомненно], передаст их своей жене». И все же, поразмыслив, он заключил, что «в Англии ему все равно делать нечего, и пусть уж лучше они будут подальше»[373].

И тогда Эдуарду сообщили, что турне по его бывшей родине отменяется. В качестве официального предлога было заявлено, что солдатам не пристало вступать в новую должность, когда им заблагорассудится, и что его разъезды по стране, находящейся в состоянии войны, привлекут излишнее внимание. К его чести, он не стал ни возражать, ни спорить по поводу этого унизительного понижения. Вместо этого он лишь спросил, может ли он для начала провести некоторое время с Уоллис в Англии. Хор-Белиша тактично отозвался о реакции герцога так: он «оценил все аргументы и выразил свое согласие».

Почти две недели герцог и Уоллис гостили у Меткалфов, пока он получал официальные инструкции, а портные шили ему новую униформу. Именно в этом облачении его и застал на одном из светских раутов Николсон. Политик отмечал: «Он одет в хаки, при всех орденах, и выглядит до гротеска молодо… Редко мне доводилось видеть герцога в столь приподнятом настроении, и было весьма трогательно наблюдать их восторг от возвращения в Англию»[374]. Эдуарда и впрямь приветствовали на улицах, он получал тысячи восторженных писем[375] и в целом упивался приемом, оказанным ему как герою, – приемом, который опровергал все сомнения, высказанные столь многими.

Искушенных наблюдателей, следивших за герцогом, не могло не удивить то примирительное смирение, которое он демонстрировал с момента своего возвращения в Британию. Его игнорировали, ему покровительствовали, с ним обращались без всякого уважения к его сану[376], но он, вместо того чтобы спорить или возмущаться, сносил все унизительные удары с безропотным спокойствием. И те, кто знал его давно, невольно задавались вопросом: какую игру он ведет на самом деле?

Возвращение блудного герцога ничуть не впечатлило Хардинга. Эти двое питали друг к другу сердечную ненависть еще с 1936 года, когда один был монархом, а другой – его личным секретарем, и их нынешняя встреча была столь же безрадостной. 17 сентября Хардинг писал