Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

href="ch2-323.xhtml#id593">[323]. Этому вторила и записка одного канадского офицера, который писал Монктону о том, как его изумил «поразительный успех» поездки: «Скорее всего, он превзошел все их ожидания, и уж точно – наши», и восхвалял «сияющую, грациозную, элегантную, понимающую, удивительно тактичную и прелестную» королеву. А ведь они ожидали увидеть кого-то «безвкусного, полного и неинтересного». Он выразил надежду, что «если война, вопреки всему, все же грянет, это, вполне возможно, будет означать десятки тысяч добровольцев из Канады на самом раннем этапе и поддержка США, которые на этот раз не будут так долго оставаться в стороне»[324].

Такова была цель, но и король, и королева понимали, что с Америкой все будет сложнее. Королева писала дочери: «Следующие две недели будут очень тяжелой работой, но оно того стоит, ведь чувствуешь, как важно, чтобы люди здесь видели своего короля, а не просто абстрактный символ»[325]. В письме к свекрови, восстанавливавшейся после автомобильной аварии[326], она была более откровенна, но не менее восторженна. «Мы очень устаем и скучаем, но оба в прекрасной форме и так воодушевлены, ведь ощущаем здесь всю силу имперского духа. Все больше и больше убеждаешься, что надежда мира – в единстве, здравомыслии и созидательной силе Британской империи. Свобода стоит того, чтобы за нее умереть»[327].

Они прибыли на вокзал Юнион-стейшн в Вашингтоне 8 июня, в разгар зноя, где их лично встретили президент с супругой Элеонорой, что было знаком и почета, и уважения. Рузвельт был переизбран в 1936 году с оглушительной победой благодаря успеху его программы «Нового курса» и пользовался огромным уважением и популярностью. Оба они – и король, и президент – не понаслышке знали, что значит с мужеством и юмором преодолевать личный недуг. В 1921 году Рузвельт перенес полиомиелит, который превратил его из блестящего и харизматичного мужчины в человека, прикованного к инвалидному креслу. И все же он не позволил болезни сломить себя, встречая любую невзгоду или возможность с улыбкой, но и с расчетом. Подобно герою киплинговского «Завета» (If), ни враги, ни любящие друзья не могли его ранить; все люди были для него важны, но никто – не чрезмерно.

Были и другие сходства между Рузвельтом и королем. Оба служили на флоте и видели войну, и это объединяло их в решимости избежать нового конфликта любой разумной ценой. Они встретились в начале лета 1939 года, чтобы наладить личный контакт, который бы зеркально отразился в потеплевших отношениях между их странами. Термин «особые отношения» еще не вошел в обиход, а Америка воевала против Британии так же часто, как и на ее стороне. Поэтому, когда двое мужчин пожимали друг другу руки в Вашингтоне под щелчки тысячи фотокамер, пытавшихся запечатлеть исторический момент – первый официальный визит британского монарха в их страну, – в воздухе витало предчувствие огромных возможностей, но вместе с тем и впечатление, будто проситель встречается с правителем. И кто из них был проситель, а кто – правитель, оставалось неясным.

Пребывание королевской четы в Белом доме прошло приятно, как только были улажены протокольные формальности. Единственными британскими газетами, которые считались приемлемыми для короля и королевы, были Times, Telegraph и Daily Sketch, в то время как издания, считавшиеся недостойными (infra dig)[328], включали Daily Express, News of the World и Daily Mail: газеты Бивербрука и Ротермира по-прежнему были в опале из-за их поддержки Эдуарда во время кризиса отречения. Ожидания от американского гостеприимства у королевской четы были скромными. Король даже привез с собой собственный запас спиртного и вин на тот случай, если страна, всего шесть лет как отказавшаяся из сухого закона, осудит монарха, пьющего за счет хозяина.

«Мы не знали, какого приема ожидать, но они оказались невероятно гостеприимны», – писала королева впоследствии[329]. Отношения между королем и президентом, как и надеялись, с самого начала сложились теплые и искренние, чему немало способствовала тщательная многомесячная подготовка с обеих сторон. Завязалась дружба и между королевой и Элеонорой, которая, к слову, отнюдь не была почитательницей монархии. Та, наблюдая, как Елизавета приветствует толпу, отмечала, что она общается с тысячами доброжелателей с подлинной искренностью и очарованием, «по-настоящему глядя на людей, так что многие из них чувствовали, что ее поклон предназначался им лично»[330]. Это производило тем большее впечатление, что сама королева страдала от солнечных ожогов и крайнего истощения. В письме к королеве Марии она признавалась: «Это было просто ужасно… невыносимая влажная жара, дышать было почти нечем», – но тут же добавляла: «Все были очень-очень добры и радушны и заставили нас чувствовать себя совсем “как дома”»[331].

Королевская чета проявляла живой интерес ко всему, что им показывали: от пышных дипломатических приемов и садовых празднеств в Белом доме до лагерей кадетских корпусов, – визиты, которые, возможно, заставили их пересмотреть взгляды, высказанные ранее Хелен Хардинг. Их открытость и неподдельный интерес к стране не остались незамеченными и были высоко оценены. Газета New York World Telegram провозглашала: «Американский народ приветствует [короля и королеву] не просто как представителей другой великой демократии или как монарших особ, но как двух великих людей, заслуживших это звание по праву». И, подводя итог, газета выразила общее настроение: «Они нам нравятся. И мы надеемся, что мы им тоже».

И все же, выражаясь языком местных, от короля и президента в первую очередь ждали, что они «поговорят по-деловому». Визит преследовал важнейшую дипломатическую цель, и без ее достижения его нельзя было бы считать успешным. Эти серьезные беседы должны были состояться в Гайд-парке, загородной резиденции президента. Само ее название выдавало определенную англофилию, которая сквозила и в убранстве дома, и в его прислуге. Он даже мог похвастать наличием снобливого английского дворецкого по имени Джеймс, который, узнав о возможном присутствии двух чернокожих слуг из Белого дома, пришел в ужас и взял на время королевского визита свой ежегодный отпуск, заявив: «Я не могу быть соучастником в унижении британской монархии»[332].

Рузвельт с удовольствием играл роль радушного хозяина, и теплота погоды гармонировала с приемом, оказанным измученной паре. Когда им по прибытии предложили по коктейлю, президент с улыбкой заметил: «Моя мать полагает, что вам следует выпить чаю; она не одобряет коктейли». Король, взяв бокал с облегчением утопающего, завидевшего землю, ответил: «Моя тоже»[333]. А затем, освежившись, они приступили к делу. Главным препятствием, мешавшим Рузвельту оказать Британии явную помощь, был пресловутый Закон о нейтралитете. Представленный Конгрессу в 1937 году, он был призван ограничить участие Америки в любых грядущих мировых войнах. Республиканская партия была убеждена, что если Рузвельт нарушит это соглашение, они с легкостью одержат победу на