Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

поддержкой своего брата и Чемберлена? В любом случае его речь грозила затмить освещение визита короля в Канаду и США, в очередной раз продемонстрировав его талант попадать в центр внимания через черный ход.

В итоге его выступление не оказалось мятежным, но не принесло и пользы. Он не упомянул по имени ни Чемберлена, ни брата, вместо этого рассуждая о том, что «мир – вопрос слишком важный для нашего счастья, чтобы делать его предметом политики», и заявляя, что «в современной войне победа достанется лишь силам зла». Кого именно герцог причислял к «силам зла», осталось неясным, поскольку он в одном предложении хвалил и немцев, и британцев, и американцев, и французов, говоря: «нет такой страны, народ которой хотел бы войны… международное взаимопонимание не всегда рождается во всех странах одновременно».

Во второй части речи он, возможно, впервые публично изложил свое кредо. Он выразил стремление к миру во всем мире, намекая, что сам мог бы стать послом доброй воли, приносящим гармонию туда, где царит раздор. При этом он делал завуалированные отсылки к собственному положению, но столь тонко, что лишь человек, близко знакомый с его злоключениями, мог понять, о чем идет речь. Он говорил, что «проблемы, волнующие нас сейчас, – это лишь отражение в большем масштабе зависти и подозрений нашей повседневной жизни» и что «в наших личных контактах мы все стремимся жить в гармонии с ближними».

Он язвительно отозвался о «главах правительств» и их «публичных заявлениях… о том, что война губительна для благополучия их народов». И с гневом заявил, что «пагубная пропаганда» (под которой он, вероятно, подразумевал любое нелестное для себя освещение в прессе) «имеет свойство отравлять умы народов мира». Он с праведным видом отметил: «Я лично осуждаю… использование таких терминов, как “окружение” и “агрессия”… они лишь разжигают те самые опасные политические страсти, которые мы все должны стремиться унять». То, что именно Гитлер демонстрировал и «окружение», и «агрессию», он упоминать не стал.

В своем заключительном слове герцог, подобно Кассандре[313], представил себя человеком, который, воочию узрев ужасы войны, теперь предлагает путь к миру. «Во имя павших в прошлой войне я призываю всех политических лидеров к решимости… мир еще не оправился от последствий той бойни… величайший успех любого правительства в его национальной политике – ничто в сравнении с триумфом спасения человечества от ужасной судьбы, что нависла над ним сегодня». И даже используя риторическую фигуру литоты[314], чтобы сказать: «не мне выдвигать конкретные предложения… это дело тех, кто имеет власть вести свои народы к большему взаимопониманию»[315], он совершил эффектное и своевременное возвращение в публичную жизнь[316].

После того как шум утих, те, кто слышал выступление, в целом приняли его хорошо. Бейт писал герцогу: «Вы никогда не говорили лучше… это было великое сочетание слов, времени, места и обстоятельств – трогательно и безупречно»[317]. Эдуард получил тысячи писем поддержки, в том числе от таких разношерстных личностей, как лорд Альфред «Бози» Дуглас, видный республиканец Джон Фостер Даллес и активистка за права женщин Мэри Стоупс. Опрос Гэллапа показал, что 61 % населения теперь выступает за возвращение Виндзоров в Британию, 23 % – не определились, и лишь 16 % были против.

Однако выступление понравилось далеко не всем. Некоторые сочли его попыткой отвлечь внимание от визита короля и королевы – Ченнон назвал речь «прекрасным выступлением», но «несвоевременной» и «чрезвычайно бестактной»[318], – что, на сей раз, было несправедливо. Соглашаясь на просьбу Бейта, Эдуард не знал о датах их поездки, а когда понял, что они совпадут, отменять что-либо было уже поздно. Тем не менее даже ранее лояльная Daily Express назвала его поступок ошибкой, предположив, что он вторгся в сферу, являющуюся прерогативой не его, а монарха. Герцог Кентский был еще резче. 16 мая он писал королю об их общем брате: «Какой же он глупец, и какие у него никудышные советники; все в ярости, что он сделал это сразу после вашего отъезда». Кент отметил и отсутствие упоминаний о правящем монархе – «упомяни он вас, все было бы не так плохо», – и поставил под сомнение саму цель речи: «Зачем он транслировал эту мирную проповедь на одну лишь Америку, где и так не собираются воевать, – ума не приложу»[319].

И пусть Эдуард был либо наивен, либо ему просто не повезло со временем, те в Британии, кто считал неуправляемого бывшего монарха опасным, были недовольны его возвращением на международную арену. Хардинга выступление разгневало, и он заявил, что «сама мысль о том, что это может принести хоть малейшую пользу, просто смехотворна».

Но каковы бы ни были его заявления, герцог публично напомнил тем, кто пытался ему помешать, что он не станет – да и не сможет – просто томиться в изгнании, лишенный возможности высказать свое мнение о международной обстановке. Это высокомерие делало его одновременно и непредсказуемым, и, по мере приближения войны, опасным. В то время, когда прозрачность намерений видных общественных деятелей была критически важна, его истинные устремления оставались туманны.

А король и королева тем временем, 17 мая, сошли на берег с лайнера «Императрица Австралии» в Вольфс-Коув, в Квебеке. Их путешествие задержалось на несколько дней из-за тумана посреди Атлантики, но, по словам Ласселса, компанию подбадривал «веселый настрой» матросов. О вынужденной задержке он писал: «Она пошла королю на огромную пользу – это был единственный по-настоящему праздный и беззаботный отрезок времени, который выпал на его долю с момента восшествия на престол»[320]. Монарху был необходим отдых. Выступление Эдуарда подогрело ожидания от его визита, и теперь было жизненно важно, чтобы ни к королю, ни к королеве нельзя было придраться ни в политическом, ни в личном плане.

К счастью, турне оказалось не просто успешным, а триумфальным. Писателю Джону Бакену, ныне лорду Твидсмуру и генерал-губернатору Канады, докладывали, что толпы, приветствовавшие королевских гостей, были «столь же внушительны, как и на коронации». Сам Твидсмур, призвав на помощь весь свой литературный дар, описывал сцену отсутствующему Хардингу[321]: «Это был восхитительный пример того, что значит народный монарх, и нигде в мире такое было бы невозможно. Один старик крикнул мне: “Эх, парень, видел бы это Гитлер!”… Способность Их Величеств находить общий язык с народом граничит с гениальностью. Важнее всего – эти маленькие, незапланированные моменты, и в них у них безошибочное чутье»[322].

«Нас с папой везде принимали чудесно», – писала королева своей старшей дочери, принцессе «Лилибет» Елизавете. Она была в восторге от «невероятной преданности» жителей Квебека и Оттавы и от того, что у них появилась «возможность показать, какие они британцы»