Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

но на сей раз им предстояло ступить на неизведанную для любого монарха землю. Весь 1938 год они поддерживали теплые отношения с Джо Кеннеди. Американский посол пытался оправдать политику невмешательства своей страны последствиями прошлой войны, которая, по его словам, принесла лишь «диктатуры, ссоры и несчастья». Но королева ему возразила: «Если бы Соединенные Штаты были на нашей стороне и действовали заодно с нами, – сказала она, – подумайте, насколько сильнее стали бы наши позиции в противостоянии с диктаторами»[309].

И хотя Кеннеди не был готов связывать свою страну узами официального союза, он внес другое предложение: королевской чете следует отправиться в Америку. Эта идея и легла в основу плана, который позже обрел официальную форму в виде приглашения от президента Рузвельта посетить в 1939 году Соединенные Штаты и Канаду. Приглашение было принято, и 6 мая они отправились в шестинедельное турне на борту лайнера «Императрица Австралии» (Empress of Australia). Рузвельт, со своей стороны, предложил устроить и частную встречу: «Если бы вы смогли погостить у нас в Гайд-парке два-три дня, простота и естественность такого визита произвели бы огромное впечатление». Эту встречу решено было провести в июне, после завершения более широкого турне по континенту.

Намерение номинально состояло в том, чтобы позволить королевской чете увидеть что-то из жизни современной, прогрессивной нации, но все участники знали, что дипломатически важно, чтобы визит показал их, а вместе с ними и Британию, в лучшем свете. Им предстояло завоевать расположение подозрительной, даже враждебной страны, где действия бывшего колониста короля Георга III были еще свежи в памяти, и им предстояло сделать это на фоне надвигающейся войны на родине.

Статья Джозефа Израэлса в журнале Scribner’s под названием «Как продать Георга VI Соединенным Штатам» отличалась особой язвительностью. Начиналась она так: «Если бы у консультанта по связям с общественностью была возможность выбрать, каких британских персон запустить на американскую сцену, чтобы это принесло наибольшую пользу Британии, то это уж точно были бы не король Георг и королева Елизавета». Далее Израэлс клеймил короля как «бесцветную, слабую личность», подверженную эпилептическим припадкам, которая «как кажется, сделана из куда худшего королевского теста, чем все те, что занимали английский трон на протяжении многих десятилетий». Не пощадил он и королеву, съязвив, что та «слишком полна [и] безвкусно одета», чтобы выглядеть убедительно. Он предположил, что «американский народ этот “товар” может вяло принять, а может его с восторгом купить – это и станет разницей между успехом и провалом британско-американских отношений в грядущий критический период мировой истории»[310].

Статья Израэлса встревожила придворных, и не в последнюю очередь потому, что за всеми преувеличениями и ядовитым тоном в ней скрывались те самые опасения, что витали вокруг короля с момента его нежеланного восшествия на престол два с небольшим года назад. Он был достойным человеком, но ему недоставало ни властности отца, ни харизмы брата, и ничто не указывало на то, что он когда-нибудь дорастет до своей роли. Его доступность и простота, которыми он так сильно отличался от них, мало что значили. Королевской семье и всей Британии нужен был защитник куда более весомый, чем симпатичный и застенчивый джентльмен, с которым приятно пропустить стаканчик в клубе.

Не помогало его делу и то, что последним членом королевской семьи, успешно посетившим Америку, был Эдуард, когда он еще был принцем Уэльским. Действительно, если бы король подумал о своем брате, отправляясь в плавание на борту «Императрицы» (Empress), он мог бы поразмыслить, что тот в последнее время необычно тих. Было меньше гневных и обвинительных писем, и даже вопросы о признании Уоллис и королевских подачках не продвигались с таким рвением, как раньше. Неужели герцог наконец-то взялся за ум?

Но леопард не меняет своих пятен, а разгневанный экс-король не из тех, кто просто сворачивает знамена и покидает поле битвы. Вместо этого герцог замыслил ход, который должен был направить его отношения с королем и страной в новое, еще более опасное русло. И этот план он выносил в одиночку.

«Два с половиной года я сознательно держался в стороне от общественных дел, и впредь намерен поступать так же. Я говорю лишь от своего имени, не будучи осведомленным о планах какого-либо правительства. Я говорю просто как солдат прошлой войны, чья самая пламенная молитва – о том, чтобы подобное жестокое и разрушительное безумие никогда больше не обрушилось на человечество…» Когда 8 мая герцог Виндзорский вновь обратился к миру из гостиничного номера в Вердене, его можно было понять, ведь он испытывал восторг, подобный восторгу школьника, который сорвался с поводка строгого учителя и пустился во все тяжкие.

Последние два года он изнывал в своих узах. Неудавшееся американское турне в конце 1937 года мешало ему снова пытаться выйти общественную сцену, и другой возможности с тех пор не представлялось. Теперь же он мог высказать свое мнение – свою правду – и тем самым эффектно вернуться на мировую арену.

Толчком к выступлению послужило письмо, которое Эдуард направил в Catholic Herald, поддержав призыв редакции к читателям – добиваться мира. Поскольку он впервые поставил свое имя под публичным заявлением такого рода, это произвело фурор. Фред Бейт, глава европейского отделения Эн-би-си и друг Эдуарда и Уоллис, тут же увидел в этом свой шанс. Со времен отречения Бейт мечтал устроить сенсацию – первую публичную радиотрансляцию герцога. Тот факт, что он взывал к миру из города, ставшего символом самого долгого и кровопролитного сражения Великой войны, не ускользнул от внимания тех, кто был чуток к подобному символизму.

Когда в субботу 6 мая было объявлено о трансляции, в Британии разразилась буря негодования. И хотя Эн-би-си предложила всем заинтересованным странам мира ретранслировать речь, BBC после пятичасового совещания, посвященного обсуждению последствий, отказалась это делать[311]. Два с половиной года назад первый генеральный директор Би-би-си, сэр Джон Рейт, лично представлял трансляцию отречения Эдуарда. Теперь же его преемник, Фредерик Огилви, памятуя о гневных статьях в утренних газетах, решил не выпускать речь в эфир. Что неудивительно, вечерние издания, добившись своего, тут же набросились на Би-би-си, обвинив ее в том, что она стала рупором правительства, – в то время как их утренние «сестры» превентивно клеймили ее за одно лишь намерение рассмотреть такую возможность. O tempora, o mores[312].

Как бы то ни было, бывшие подданные герцога могли услышать его выступление на коротких волнах Эн-би-си, и потому вечером 8 мая, в 10 часов, многие с нетерпением замерли у своих приемников. Воспользуется ли Эдуард этим шансом, чтобы сделать громкое политическое заявление, а может, и объявить о своем возвращении в Британию? Или же он выступит с решительной