Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Перед визитом короля подробно проинструктировали о положении дел в Америке. Для этого Министерство иностранных дел подготовило специальный документ под названием «Vade Mecum[334] 1939». В нем анализировались сильные и слабые стороны Рузвельта – как личные, так и политические, – а также давалась оценка уровню антибританских настроений в стране. Аналитики полагали, что, хотя многие американцы и питают застарелую неприязнь к Британии из-за исторических обид, в решающий момент они все же встанут в один строй и присоединятся к борьбе с фашизмом, если вопрос станет ребром, – ведь «жизнь в нацистском мире была бы невыносима».

Сам Рузвельт в документе характеризовался как англофил, не доверяющий ни Германии, ни Гитлеру. Он был готов лавировать, обходя Закон о нейтралитете везде, где только возможно, не нарушая его напрямую, – в частности, в вопросе поставок жизненно важных авиационных деталей в Канаду, где их можно было бы собирать и переправлять через Атлантику. Он не мог дать обещания, что Соединенные Штаты вступят в войну на стороне Британии именно тогда, когда этого пожелают ее лидеры, но заверил, что общественное мнение его страны «движется в верном направлении». Более искушенный переговорщик, вероятно, счел бы это недостаточным, когда на кону стояла гибель миллионов и потенциальная потеря демократии в Европе.

И пусть прорыва, на который он, возможно, надеялся, не случилось, король получил огромное удовольствие от бесед с Рузвельтом. Он даже осмелел настолько, что доверил своему дневнику убежденность: «Если Лондон подвергнется бомбардировке, США вступят в войну»[335]. Президент же в общении с ним чередовал отеческую заботу – всегда безошибочно действовавшую на этого монарха – с философскими рассуждениями. Он играл роль мудрого наставника для своего более молодого визави и в какой-то момент даже по-отечески посоветовал измученному королю отправиться спать.

Монарх был покорен ФДР[336]. Позже он говорил канадскому премьер-министру Маккензи Кингу, что «ни с кем другим ему не было так легко беседовать, как с [Рузвельтом], и что он высоко оценил ту откровенность, с которой [тот] обсуждал многие вопросы». И добавлял, что «его восхищение безгранично»[337]. Они вместе пили пиво, ели хот-доги, и между ними зародилась подлинная дружба. В тот момент это выглядело просто как благоприятное развитие событий. Позже оно окажется судьбоносным.

Когда 15 июня король и королева наконец покидали Галифакс на борту «Императрицы Британии» (Empress of Britain), оба были растроганы до глубины души. Прощальная речь короля прерывалась слезами, а Рузвельт напутствовал их пожеланием «всех благ на свете». Высокое мнение короля о президенте было вполне взаимным: Рузвельт был покорен тем, насколько эта «очаровательная и отзывчивая чета» была сведуща не только во внешней политике, но и в социальном законодательстве его страны. Пресса также дала визиту восторженную оценку; New York Times писала, что король и королева «не допустили ни единой оплошности… и произвели куда лучшее впечатление, чем могли бы надеяться их самые оптимистичные советники».

Их возвращение в Британию обернулось приемом, достойным героев-триумфаторов. Огромные, ликующие толпы, окрыленные успехом исторического визита, распевали «Землю надежды и славы» (Land of Hope and Glory) и «Боже, храни короля» (God Save the King) у стен Букингемского дворца. Даже чопорные парламентарии, забыв о своем обычном высокомерии, пели и размахивали флагами наравне со своими избирателями. 23 июня Николсон занес в свой дневник: «Мы все утратили свое достоинство и кричали, и кричали. У короля была счастливая улыбка школьника. Королева была бесподобна… по правде говоря, одна из самых поразительных королев со времен Клеопатры»[338]. А Daily Mail, газета, отнюдь не всегда благосклонная к Георгу VI, назвала этот день «величайшим из всех возвращений на родину и заключительным актом величайшего королевского дня со времен коронации».

На следующий день, обращаясь к своему народу в лондонском Гилдхолле, король говорил с такой уверенностью, какой никогда прежде не демонстрировал на публике. Отчасти в нем еще бурлил адреналин вчерашних торжеств, но главное было в другом: последние два месяца преподали ему несколько жизненно важных уроков. С этой минуты он перестал считать себя «случайным монархом», которого заставили играть нежеланную роль из-за эгоизма и прихотей старшего брата. Впереди маячил конфликт – и внешний, и внутренний. И то, как он встретит своих врагов – и внешних, и внутренних, – должно было определить не только его судьбу, но и судьбу всей нации. Его час пробил. Король был готов.

Или, по крайней мере, на это уповали те, кто был рядом с ним.

6. «Не просто жив, а более чем»

Каждый, кто жил в Британии 3 сентября 1939 года, навсегда запомнил, где он был в 11 часов утра, когда радиоэфир был прерван, чтобы страна услышала заунывный голос Невилла Чемберлена. Премьер-министр, мучившийся от сильной простуды, объявил, что ультиматум о выводе немецких войск из Польши истек: «следовательно, наша страна находится в состоянии войны с Германией»[339]. Мюнхен обернулся миражом, а клочок бумаги, которым так горделиво размахивал Чемберлен, превратился в ничто. И тут же, едва он закончил свою речь, завыли сирены воздушной тревоги. В тот раз – лишь учебной, но очень скоро этот звук станет привычным и ненавистным аккомпанементом повседневной жизни.

Король, словно предчувствуя эту весть, еще накануне сделал первую запись в своем новом дневнике: «Жребий брошен. Мы в состоянии войны с Гитлером, его режимом и всем, что он собой олицетворяет». И тут же признавался в «некотором чувстве облегчения оттого, что десять тревожных дней напряженных переговоров с Германией по польскому вопросу, временами вселявших надежду, – ведь даже Муссолини ратовал за мир, – наконец-то позади». В начале прошлой войны он был 18-летним гардемарином на линкоре «Коллингвуд» (Collingwood). Теперь же он был монархом, которому эта роль не предназначалась. Он стоически взирал на грядущее. «Весь последний год, с самого Мюнхена, Германия… была источником наших беспрестанных тревог, порождая кризисы один за другим… и вот сегодня, когда кризис разрешился, и провал переговоров обернулся войной, страна спокойна, тверда и едина в поддержке своих лидеров, полная решимости сражаться до тех пор, пока свобода и справедливость вновь не воцарятся в мире»[340].

В тот же день он и сам обратился к нации, пытаясь вдохнуть в нее мужество. Он взывал к «[его] народу дома и [его] народам за морями… оставаться спокойными, твердыми и едиными в час испытаний». С непоколебимой убежденностью и решимостью он говорил: «Задача будет трудной. Нас могут ждать темные дни, и война больше не будет ограничиваться полями сражений. Но мы можем лишь следовать правде, как мы ее понимаем, и с благоговением вверить наше дело в руки Божьи».

Эти слова стали утешением для его подданных и союзников