Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

по всему миру. Однако когда сэр Рональд Кэмпбелл, британский посол во Франции, известил герцога Виндзорского, что его страна вступила в войну, реакция последовала совершенно иная. «Боюсь, в итоге это лишь расчистит дорогу мировому коммунизму», – вздохнул он[341] и, пожав плечами, нырнул в бассейн, чтобы освежиться[342]. В конце концов, некоторые вещи, по-видимому, были важнее мирового конфликта – пусть даже он и не спешил определяться, на чьей он стороне.

По крайней мере, он мог утешать себя тем, что сделал для международной дипломатии все, что было в его силах, – пусть и в своей самонадеянной манере. Когда война стала почти неизбежной, 27 августа он отправил Гитлеру телеграмму, в которой вопрошал, можно ли хоть как-то избежать конфликта. «Памятуя о Вашей любезности и нашей встрече два года назад, – писал он, – я обращаюсь к Вам с этим совершенно личным, простым, но в то же время самым искренним призывом: используйте все Ваше влияние для мирного разрешения нынешней проблемы». Если он и впрямь верил, что его личное вмешательство способно что-то изменить, то он жестоко заблуждался. Ответ Гитлера от 2 сентября – «Заверяю Вас, что мое отношение к Англии остается неизменным, как и мое желание избежать новой войны между нашими странами» – был вежливо дополнен оговоркой: «Однако именно от Англии зависит, смогут ли отношения между Германией и Англией войти в верное русло».

До сих пор нет единого мнения о том, кем был Эдуард в тот момент: наивным идеалистом, пусть и неуклюже, пытавшимся поступить правильно, или же человеком, способным на продуманные и даже предательские шаги. Сама по себе попытка затеять закулисные переговоры с самым опасным человеком в Европе, минуя короля, премьер-министра и все прочие инстанции, была вопиющим и высокомерным безрассудством. Но герцог искренне верил в свою особую связь с Гитлером, возникшую после их встречи в сентябре 1937 года. А диктатор, в свою очередь, был достаточно непредсказуем, чтобы и впрямь прислушаться к нему, пренебрегая мнением куда более высокопоставленных и сведущих лиц. А возможно, Гитлер и его окружение уже тогда приметили в Эдуарде фигуру, которая могла бы сослужить им добрую службу, если события примут нужный им оборот. И потому к нему проявляли терпимость, на какую не мог рассчитывать никто другой, включая его брата.

Если король и надеялся, что его триумфальный визит в Америку и Канаду откроет эру спокойствия и славы, то его ждало горькое разочарование. 23 августа, когда он находился в Балморале, пришла ошеломляющая новость: нацисты подписали германо-советский пакт. Этот договор гарантировал десятилетие мира между двумя державами, а значит, Гитлер мог вторгнуться в Польшу, не опасаясь возмездия от Сталина. Отправив благонамеренное, но, увы, совершенно бесполезное послание дружбы императору Японии (в надежде, что «в общении с восточными народами прямой контакт между главами государств может оказаться полезным»)[343], король поспешил покинуть Балморал и вернуться в Букингемский дворец, чтобы быть на постоянной связи с Чемберленом и правительством.

Даже после того, как его предложение написать Гитлеру напрямую было тактично отклонено, монарх не терял надежды, что мир еще можно спасти в последний момент, как это уже случилось в 1938-м. В разговоре с сэром Майлзом Лэмпсоном, британским послом в Египте, он сетовал на то, что кризис сорвал ему сезон охоты на куропаток в Балморале («1600 пар за шесть дней… никогда еще в этом году у нас не было столько дичи!»), и с досадой добавлял: «Сущее проклятие, что этот злодей Гитлер все испортил». Он был убежден, что все действия фюрера – не более чем демонстрация силы, за которой не кроется серьезных намерений. «Его Величество теперь полагал, что мир будет сохранен и что на сей раз блеф Гитлера раскрыт»[344].

Впрочем, и другие все еще цеплялись за надежду на мир. Хардинг писал жене об этом «тягостном времени ожидания»: «Предсказать исход невозможно. Я склонен думать, что недавнее немецкое бахвальство, включая пакт с Советами, – это по большей части запугивание. И если все дело лишь в Данциге[345], то, я чувствую, решение еще может быть найдено. Но если, с другой стороны, Гитлер твердо решил сокрушить Польшу, а временная нейтрализация России его к этому лишь подталкивает, то ответ может быть только один. И какой из этих двух мотивов истинный – сказать невозможно». И все же он поспешил заверить ее, что военные приготовления идут по плану, и добавил: «Полагаю, в ближайшие 48 часов мы наконец поймем, каково наше положение»[346].

А за кулисами показная уверенность сменилась тихой паникой. Позволить герцогу оставаться во Франции в случае начала войны было немыслимо, и потому Монктон обратился к Уилсону с вопросом, готово ли правительство его репатриировать. Уилсон поначалу не выказал особого энтузиазма в деле помощи бывшему монарху, заметив, что Эдуард мог бы и сам обо всем позаботиться. Но тут вмешался король: он прекрасно понимал, какой катастрофой может обернуться пленение его брата немцами. Как позже напишет Монктон, «ситуация, хоть и была трудной и опасной, не казалась совсем уж “sans espoir”[347]»[348].

29 августа он известил Уилсона, что в случае войны король пришлет во Францию самолет, чтобы эвакуировать Эдуарда и Уоллис. По возвращении в Британию им предстояло остановиться у Фрути Меткалфа, шафера герцога, и его жены в их доме в Сассексе. Монктон также затронул вопрос о том, чем бывший монарх мог бы заняться во время войны, и предположил: «Король рассматривает возможность назначения герцога заместителем комиссара в одном из регионов… у меня пока не было возможности обсудить это с герцогом»[349].

Монктон, однако, вскоре обнаружил, что Эдуард, как оказалось, не так уж и жаждет немедленно вернуться на родину, о чем он с таким жаром твердил весь год. Он потратил уйму времени правительства на выяснение вопроса, когда же ему соизволят разрешить вернуться в Британию, а теперь, когда разрешение было получено, он внезапно пошел на попятную. Камнем преткновения, о который разбились все уговоры, стало его требование: он не вернется, если его не разместят в Виндзоре или в одном из других королевских замков. В итоге, когда пилот уже был готов к вылету, Монктон с нескрываемым раздражением писал: «После полуночного разговора с Алеком Хардингом я был вынужден отменить рейс. Война была объявлена, а герцог все еще оставался в Антибе»[350].

Наблюдать из собственного бассейна, как Европа сползает в войну, а затем отвергнуть протянутый спасательный круг лишь потому, что предложенное жилье не соответствует твоим королевским стандартам, – это свидетельствует о нарциссизме поистине непревзойденном. Такой эгоизм был бы почти достоин восхищения, если бы не полная неспособность герцога осознать, что на кону стоят проблемы куда более насущные, чем недостаток комфорта, который ему предстояло претерпеть.