Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

жене, извиняясь за свой «довольно сварливый» нрав и объясняя его присутствием Эдуарда. «Мои нервы совершенно истощены, – жаловался он, – и я пытаюсь успокоить их с помощью еще большей дозы [герцога Виндзорского], – но тщетно». Далее он излагал желание Эдуарда сперва совершить турне по стране, а уж потом отправляться в Париж. Некоторые правительственные чины были готовы пойти ему навстречу («Хорас Уилсон и Хор-Белиша проявили большую готовность согласиться»), но, к облегчению Хардинга, «Айронсайд[377] и слышать об этом не захотел. Он сказал, что до конца недели отправит герцогу приказ немедленно отбыть к месту службы в Париж!». Личный секретарь по-прежнему не доверял своему бывшему господину, а уж тем более герцогине. «Ему (герцогу) не станут доверять никаких секретов из-за ее общеизвестной ненадежности. По-моему, это весьма разумное решение»[378]. Даже издалека, гостя у Меткалфов, герцогиня Виндзорская продолжала вселять ужас в высшие эшелоны британского общества.

29 сентября Эдуард и Уоллис вернулись во Францию, и герцог был готов приступить к службе в Венсене под началом генерал-майора Ричарда Говарда-Вайза, известного также под прозвищем «Вомбат». 2 октября он в прекрасном расположении духа писал Монктону, что, если не считать «отвратительно бурной переправы», он рад снова оказаться во Франции и намерен остаться в Париже. «Мне придется довольно часто отлучаться, разъезжая по разным районам, – комментировал он, – но зато у нас тут отличный винный погреб».

Политических дискуссий он старательно избегал, сделав лишь одно исключение: «Мне не понравился тон вчерашнего выступления [Черчилля][379]. Понятия не имею, во что выльются нацистско-советские мирные инициативы и в какой форме их преподнесут, но, по-моему, чистое безумие и предательство по отношению к народу – слепо следовать линии Уинстона и даже не сделать вида, что мы их изучаем». Он также выразил надежду на скорую встречу с Монктоном, поскольку «хотя и следует проявлять величайшую осторожность, есть многое, о чем нужно поговорить, но нельзя написать»[380].

Герцог, вероятно, воображал, что его новая роль – не более чем синекура[381], дающая возможность позировать для фотографов с серьезным видом в красивой униформе. Однако у «Вомбата» и его окружения на этот счет были совсем другие планы. Хардинг в письме к Говарду-Вайзу ясно дал понять, что прибегать к услугам Эдуарда следует лишь в исключительных случаях. Он писал, что любые визиты герцога в штаб-квартиру «должны совершаться только по особой надобности и что [Эдуард] должен получить приказ вернуться тотчас же по выполнении своей задачи; ему не должно быть дозволено бесцельно слоняться, где ему вздумается»[382].

Существует предположение[383], что отдел Говарда-Вайза на самом деле был неформальной разведывательной структурой, созданной для шпионажа за французскими союзниками. Британцы не доверяли своим товарищам по оружию, считая их излишне скрытными и склонными чинить препятствия, – от главнокомандующего, генерала Гамелена, и до самых низов. Присутствие такой громкой фигуры, как герцог Виндзорский, мешало французам препятствовать «ознакомительным» вылазкам союзников в свои тылы, не рискуя при этом спровоцировать дипломатический скандал. Начальник штаба миссии, бригадир Дэви, описал это не иначе как «поистине божественный дар – возможность посетить французский фронт»[384].

Октябрь 1939 года Эдуард начал на удивление энергично. Вместе с Меткалфом он проехал 800 миль вдоль линии Мажино, главной оборонительной твердыни Франции, и скрупулезно составлял отчеты для Айронсайда. В них он отмечал и удручающее состояние обороны, из-за которого все разговоры о французском военном превосходстве и неприступности казались фарсом, и крайне низкий моральный дух солдат. Войска, по его словам, были поглощены внутренними распрями и казались совершенно не готовыми к войне. Метко окрестив главнокомандующего Гамелена «слабой сестрой» (в семейных ссорах он набрался в этом изрядного опыта), Эдуард пришел к выводу, что у французов нет ни единого шанса выстоять против полномасштабного немецкого наступления. Военное министерство получило его донесения и… проигнорировало их, списав все на желание герцога создать проблемы. Эта ошибка окажется роковой, но предвзятое отношение к герцогу было так велико, что даже его дельные советы воспринимались с крайним подозрением.

Тем не менее в твердой уверенности, что он меняет ход истории, герцог пребывал в самом лучшем расположении духа со времен отречения. Меткалф восхищался его «великолепной формой» и называл «совершенно очаровательным спутником», правда, с одной оговоркой: как только дело доходило до оплаты счетов, врожденная скупость герцога делала его «невыносимым»[385]. И все же даже малейшие его проступки воспринимались как проявление неблагонадежности. Случайная встреча с герцогом Глостерским, служившим офицером связи при лорде Горте[386], обернулась очередной неловкостью. Эдуарда застали в форме маршала ВВС, носить которую в чине генерал-майора он не имел права. А когда он, в довершение всего, принял приветствие, предназначавшееся Горту, ему влепили официальный выговор и отстранили от дел. В отместку он тут же окрестил вышестоящего военного «Толстяком Гортом»[387].

И не нужно даже питать симпатии к герцогу, чтобы признать: в тот период с ним обращались из рук вон плохо все, начиная от короля и ниже. Его сослали во Францию, чтобы он не путался под ногами в Британии, но задача найти ему занятие, которое не обернулось бы очередным конфузом, оказалась непосильной для измотанных британских сил. Недовольство Эдуардом зрело и среди других офицеров, что красноречиво выразил Генри Паунолл, начальник штаба Горта: «Если господин В. воображает, будто сможет вернуться на прежние позиции, то он глубоко заблуждается»[388]. В герцоге видели тщеславного позера, жаждущего быть в центре внимания, и относились к нему соответственно, что вызывало его гнев и огорчение. Хардинг же в своем язвительном меморандуме подвел черту: «Герцог Виндзорский должен нести службу во Франции как генерал-майор штаба, а не как член королевской семьи, пользующийся особыми привилегиями. Если же Его Королевское Высочество не желает оказывать свои услуги наравне с любым другим солдатом, придется принять иные меры, а причину, если потребуется, разъяснить публично»[389].

И в собственной семье Эдуарда по-прежнему принимали плохо. 30 октября королева с едкой иронией пересказывала Хардингу: «В дневных новостях Би-би-си был сюжет о том, как герцог Виндзорский, выглядящий моложе (и, надо полагать, красивее) обычного, инспектирует линию Мажино, болтает с солдатиками… и рассуждает, как он рад найти здесь настоящую дружбу и все такое». Впечатления на нее это не произвело. «Не хочу показаться слишком критичной, – продолжала она, – но это так похоже на его старый репертуар, и, заметьте, ни слова о бедном герцоге Глостерском или герцоге Кентском… Уверена, мы должны быть начеку и пресекать эти рекламные трюки». Разлука не сделала ее отношения к деверю теплее. «Я не доверяю ему ни на грош», – заключила она, обращаясь к внимавшему ей Хардингу[390].

Когда же герцог прознал об этой