Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

искусным в политических интригах личным секретарем, и о том, что король, очевидно попавший под его влияние, был не прочь подыграть его желаниям. Как выразился Ченнон, «на отставке Лесли настоял сам король… подначиваемый и королевой, и герцогом Глостерским»[403]. И хотя сам мемуарист был другом Хор-Белиша и люто ненавидел Хардинга, которого прозвал «Черной крысой»[404], нет причин сомневаться в достоверности его свидетельств. Когда-то подобный шаг сочли бы эпохальным событием, но теперь стало ясно: в военное время власть монарха лишь возрастает. Важнейшие кадровые решения могли приниматься им быстро и единолично.

Одним из тех, кто пострадал от этих событий, стал герцог Виндзорский. При всех его изъянах, в его словах о том, что он «изгнан из сердец своих сограждан» и что с ними с Уоллис обращаются, как с «крысами, запертыми в ловушке до конца войны»[405], была своя горькая правда. Он старался вести себя примирительно, но та стена враждебности, на которую он наткнулся, не оставила ему никаких иллюзий: элита его никогда не примет и не простит, пусть даже простая публика и оказывала ему куда более теплый прием.

Эта пара, изголодавшаяся по уважению и вниманию, была легкой добычей для любого, кто был готов им это дать. И потому не было ничего удивительного в том, что в начале 1940 года немецкий посол в Гааге с гордостью докладывал своему начальству в Берлине, что теперь у него есть «прямой выход на герцога Виндзорского»[406].

7. «Самый темный день в английской истории»

Иметь одного лорда-стюарда[407] с фашистскими симпатиями – это, пожалуй, неудача; иметь двоих – это уже смахивает на легкомыслие. И все же для многих ключевых фигур при дворе в конце тридцатых восхищение Гитлером и фашизмом было чуть ли не в порядке вещей. Одни прикрывали свои истинные чувства фиговым листком политики умиротворения, облекая их в благопристойную форму и уверяя, будто лишь следуют курсом, проложенным премьер-министром, главой МИДа и самим королем в преддверии войны.

Но были и другие, кто высказывал свои взгляды куда более откровенно. В их числе были самые разные люди, от сестер Митфорд, Юнити и Дианы[408], до писателя Генри Уильямсона, не говоря уже о таких аристократах, как Патрик Бойл, граф Глазго; Гарольд Хармсворт, виконт Ротермир, владелец Daily Mail (в 1934 году опубликовавший в своей газете передовицу под заголовком «Да здравствуют чернорубашечники!»), и Джосслин Хэй, граф Эрролл. Эти мужчины и женщины задавали тон в самых блистательных салонах своего времени и были во многом ответственны за ту нерешительность, с которой многие относились к войне с Германией, – до тех пор, пока агрессия Гитлера не сделала ее неотвратимой[409]. Эрролл, к примеру, преспокойно присутствовал на коронации 1937 года, невзирая на свою открытую поддержку Британского союза фашистов. Впрочем, если бы от двора отлучили каждого аристократа, когда-либо замеченного в сомнительных взглядах, едва ли набралось бы достаточно людей, чтобы заполнить капеллу Богоматери в Вестминстерском аббатстве.

Поэтому неудивительно, что церемониальный пост лорда-стюарда двора словно притягивал к себе неприятности. Эта символическая, но весьма значимая роль, существовавшая с начала XV века, предполагала, что ее обладатель номинально отвечает за повседневные расходы королевского двора. Среди тех, кто ее занимал, были и фаворит Елизаветы I, Роберт Дадли, и Томас Перси, граф Вустер, – тот самый, что поднял восстание против Генриха IV. К 1940 году это была одна из самых желанных аристократических должностей, и с 1937 года на ней находился Уолтер Монтегю Дуглас Скотт, герцог Баклю. Само по себе его присутствие в Букингемском дворце не вызывало вопросов. Ветеран войны с безупречной репутацией, крупнейший землевладелец Британии и шурин герцога Глостерского, он вращался в высших кругах и поначалу не был запятнан даже шепотом о каких-либо сомнительных связях.

Увы, должная осмотрительность при таких назначениях отсутствовала, иначе бы кто-то из придворных, например Хардинг или Ласселс, наверняка шепнул бы королю на ухо, что Баклю, весьма вероятно, навлечет на королевский двор конфуз, а то и нечто похуже. Хардинг и сам это чувствовал: еще в сентябре 1938 года, рассуждая о «прогерманских друзьях», он писал жене: «Вчера в лобби столкнулся с Уолтером, поговорили, но я обошел стороной все острые углы этого вопроса»[410]. Его такт, безусловно, делает ему честь, но рано или поздно этот вопрос пришлось бы поднять.

Подобно многим из своего круга, Баклю был ярым сторонником умиротворения, полагая, что новый конфликт станет катастрофой для Британии и всего мира. Однако он зашел в своих убеждениях куда дальше большинства своих современников. Он предпринял целый ряд частных визитов в Германию, стремясь наладить дружеские отношения с Гитлером и другими вождями нацизма. 2 октября 1938 года он писал Куперу: «Разве может кто-либо из нас говорить с уверенностью, что Гитлеру или Германии ни при каких обстоятельствах нельзя доверять?» Уверяя, что его поездки имеют колоссальное международное значение («Возможно, Гитлер прежде никогда не встречал настоящего джентльмена и государственного деятеля»), он заявлял, что Чемберлен положил «очень хорошее начало» в общении с фюрером, и, советуя Куперу «не быть слишком воинственным», предполагал, что «дальнейшие переговоры могут пойти Гитлеру на пользу и многому его научить»[411].

Баклю был убежден, что Мюнхенское соглашение продемонстрировало готовность Германии к компромиссу. И даже когда территориальные аппетиты Гитлера стали принимать все более угрожающие формы, он продолжал считать, что войны необходимо избежать любой ценой. В апреле 1939 года он доверчиво сообщал другому стороннику умиротворения, консерватору Рэбу Батлеру: «Вряд ли Гитлер и Риббентроп окажутся такими уж бесчеловечными, как все боятся»[412][413].

Он был до того предан своей самозваной миссии, что в том же месяце вновь отправился в Германию и дважды встретился с Риббентропом, который заверил его, что война никому не нужна. Он даже собирался почтить своим присутствием 50-летний юбилей Гитлера, но Огилви-Форбс тактично дал ему понять, что само появление «высокопоставленного сановника королевского двора» на подобном торжестве может быть воспринято как нечто, идущее вразрез с «нынешними настроениями правительства Его Величества». Ему посоветовали найти благовидный предлог и в тот вечер быть занятым, образно говоря, мытьем головы где-нибудь в Британии. Этот визит рикошетом ударил по его шурину, о котором журнал The Week предположил, что он «попал в руки к немцам»[414]. Разгневанный Глостер строжайше запретил самодеятельному миротворцу новые визиты в Германию – по крайней мере, до тех пор, пока он остается лордом-стюардом и пока международная обстановка не разрядится.

Тем не менее в своем отчете о визите Баклю счел уместным заявить о существовании «желания улучшить англо-германские отношения», попутно жалуясь Батлеру на «вест-эндские сплетни и антигерманские предрассудки», царящие в Британии. В качестве главных виновников он выделил Черчилля и Идена[415], назвав их примерами