Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

мне бы не хотелось выносить сор из избы». Завершил же он письмо на ноте показной скромности: «Боюсь, Ваше Величество вряд ли дочитает это до конца, и я не могу ожидать, что Ваше Величество найдет время уделить мне несколько минут, если потребуется какое-либо дальнейшее объяснение. Но я счел своим долгом написать, и, пожалуй, неудивительно, что многие, и знатные, и простые люди, просили меня об этом»[420].

По-своему это письмо было не менее взрывоопасным, чем то, что Алек Хардинг написал Эдуарду VIII три года назад, призывая короля изгнать Уоллис из страны под угрозой конституционного хаоса[421]. Но Хардинг, по крайней мере, писал с позиции долга и приличий. А послание Баклю, эта гремучая смесь завуалированных угроз, высокомерных советов и намеков на целую клику единомышленников, действующих вразрез с правительством и, потенциально, с монархией, стало леденящим душу напоминанием о том, насколько сильны были в стране силы, для которых умиротворение было лишь прелюдией к тому, что могло бы стать взаимовыгодным союзом с Германией.

Поначалу король попросту проигнорировал это письмо, даже не упомянув о нем в своем дневнике. Однако он стал всячески избегать встреч с Баклю. Ченнон (который отзывался о лорде-стюарде так: «он медлителен, застенчив, но надежен, и я ему беззаветно предан») винил во всем Хардинга, именуя его не иначе, как «этим зеленоглазым чудовищем предательства». И это притом, что сам Баклю уверял его, будто «А[лека] Х[ардинга], хоть он и по-прежнему всесилен при дворе, не очень-то любят и уважают монархи»[422].

Однако к маю 1940 года стало очевидно, что предложение Баклю об отставке больше игнорировать нельзя: его высказывания зашли слишком далеко. Ответ короля был спокоен и лишен злобы, но при этом являл собой продуманное и холодное опровержение всех аргументов лорда-стюарда. «Я не ответил на Ваше декабрьское письмо немедленно, ибо чувствовал, что с ходом войны Вы, возможно, перемените свое мнение по некоторым из затронутых Вами вопросов. Кроме того, я не желал никаких пересудов о Вашей отставке… [но] я чувствую, настал подходящий момент, чтобы Вы подали в отставку, не вызвав при этом излишних неблагоприятных толков».

Полгода «странной войны» миновали, и будущее все еще тонуло в тумане, но одно король теперь знал наверняка: таким, как Баклю, не место рядом с ним. «Заверяю вас, – писал он, – что мы ощущаем всю трагедию и тщетность этой войны так же глубоко, как и вы, и можем лишь уповать на то, что из этого конфликта родится подлинный мир. Я знаю, что побуждения ваши патриотичны и продиктованы исключительно желанием помочь этой стране, но я, как и подавляющее большинство моего народа, чувствую, что нацистский режим есть абсолютное зло – зло, которое доселе не принесло ничего, кроме несчастий и жестокости, малым и мирным странам, имевшим несчастье быть соседями Германии»[423]. Он принял отставку лорда-стюарда «с, могу заверить, огромным сожалением» и завершил письмо собственным, изящным, но твердым наставлением: «Мы с королевой знаем, что вы сделаете все, что в ваших силах, дабы помочь стране в ее тяжкой нужде, и потому глубоко сожалеем, что ваши нынешние убеждения не позволяют вам стоять плечом к плечу с нами в этот час»[424].

Уход лорда-стюарда стал теперь неизбежен[425], и 26 июня король сделал в своем дневнике соответствующую запись: «Уолтер Баклю приходил проститься. Он подал в отставку. Беседа была довольно тягостной, поскольку за свое отношение к войне он получил клеймо «прогерманца» и наговорил немало глупостей, но расстались мы по-дружески»[426].

Допустить подобную ошибку вновь было немыслимо. Преемник Баклю должен был быть человеком безупречно преданным и патриотичным, и поначалу казалось, что идеальный кандидат найден. Дуглас Дуглас-Гамильтон, 14-й герцог Гамильтон, – отважный пилот, один из первых, кто пролетел над Эверестом. Волевой подбородок, мужественная красота – он казался воплощением всех необходимых качеств. Тем досаднее было для короля осознавать, что и у этого нового назначенца на пост лорда-стюарда тоже имелись свои связи с нацистской партией. Эти связи тянулись еще с 1936 года, когда он гостил на Олимпийских играх в Берлине по личному приглашению Риббентропа. Дуглас-Гамильтон, подобно Баклю, мог бы, конечно, утверждать, что его присутствие в стране не означало одобрения ее политики, но прецедент был уже создан. Годом позже другой высокопоставленный гость Германии, герцог Виндзорский, навлек на себя всеобщее осуждение, когда его с женой сфотографировали рядом с Гитлером.

Благодаря присутствию при дворе таких фигур, как Баклю и Дуглас-Гамильтон, в обществе нарастало тревожное ощущение, будто немецкое влияние проникло на самые высокие уровни. Реши кто-нибудь харизматичный добровольно стать рупором этого влияния, последствия могли бы оказаться плачевными.

А если бы этот человек жаждал отомстить своей стране и, что важнее, собственному брату, ситуация могла бы стать поистине катастрофической.

Герцог Виндзорский встретил 1940 год в мрачном расположении духа. В январе он вновь приехал в Лондон и встретился с Бивербруком, который высказал мысль, что войну следует завершить мирным соглашением с Германией, достигнутым при посредничестве. В таком случае, как предположил газетный магнат, герцог стал бы чрезвычайно популярной фигурой. Бивербрук советовал Эдуарду после заключения мира «проехать по стране с агитационным туром», уверяя, что «[Эдуарда] ждет оглушительный успех»[427].

Было ли это серьезным предложением или всего лишь искусной лестью, ясно было одно: в Британии все еще оставались влиятельные люди, убежденные, что статус Эдуарда как «короля в изгнании» можно с выгодой использовать. Георг VI по-прежнему считался фигурой неуверенной; он и сам описывал свое ежегодное рождественское обращение к империи как «то еще испытание»[428]. Неудивительно, что многие мечтали о возвращении его куда более харизматичного и способного брата. И тут Монктону, прекрасно понимавшему, что подобные разговоры граничат с государственной изменой, оставалось лишь вставить, что триумф такого возвращения был бы несколько омрачен необходимостью платить подоходный налог в качестве британского подданного.

Именно тогда в отношениях Эдуарда и Монктона впервые пробежала трещина. Отчасти виной тому была занятость адвоката, который, став генеральным директором Бюро прессы и информации, больше не мог исполнять привычные роли посредника, жилетки для слез и палочки-выручалочки – роли, которые, как ожидалось, он должен был играть безропотно и безвозмездно. Но была и другая причина: его рабочие отношения с королем означали, что герцог больше не мог доверять ему как прежде. «Мы чувствуем в нашем старом друге какую-то настороженность, когда речь заходит обо мне», – жаловался Эдуард в разговоре с историком Филипом Гедаллой[429]. И некогда веселая и откровенная личная переписка между ними постепенно уступила место сухому, формальному обмену письмами.

Если Монктон и сожалел о том, как охладели их отношения, он не выносил этого на публику. В своих