Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

И как же типично для него было, отказавшись от шанса вернуться в Британию, тут же попросить, чтобы самолет все равно оставили в его распоряжении – для любых его личных нужд. В конце концов, Германия была не так уж и далеко.

Неудивительно, что такая реакция вызвала гнев и у короля, и у Чемберлена[351]. Было решено поставить ультиматум: герцог может вернуться за государственный счет лишь при условии, что согласится занять одну из двух незначительных должностей – либо заместителя регионального комиссара в Уэльсе под началом маршала авиации лорда Портала, либо простого офицера связи в армии. Обе должности были явно предложены в наказание за его спесь, и Монктону вновь выпало отправиться во Францию, чтобы выяснить, смирится ли герцог с таким понижением. Поручая ему эту неблагодарную миссию, король криво усмехнулся: «Вам впору писать книгу под названием “Странные поручения, которые мне доводилось исполнять”»[352].

Переговоры с герцогом и впрямь обернулись чередой странных поручений. Едва Монктон приземлился во Франции, как его вместе с летным офицером арестовали по подозрению в шпионаже в пользу Германии. Освободили их лишь после вмешательства местного священника, который, услышав их чудовищный французский, в ужасе всплеснул руками и воскликнул: «Так говорить по-французски может только англичанин!» Когда они наконец добрались до Антиба, их встретил Меткалф, все еще кипевший от злости на герцога. Монктон же обнаружил, что Эдуард, казалось, раскаялся и был готов принять одну из тех унизительных должностей, что ему предложили. Он заявил, что выбирает пост офицера связи, поскольку это хотя бы отдаленно напоминало о его военном опыте, полученном в прошлой войне.

Однако, как только ему сообщили, что его эвакуируют в Британию, он тут же начал возражать против перелета, требуя взамен, чтобы ему, как подобает его сану, предоставили эсминец. Если это и было уловкой, чтобы сорвать поездку, то она не сработала. В его распоряжение был отдан эсминец «Келли» (Kelly) под командованием его друга, Луиса Маунтбеттена, – и свершилось то, что еще недавно казалось немыслимым. Почти три года спустя после отречения герцог и герцогиня Виндзорские вернулись в Британию.

Если Эдуард и надеялся, что их с женой встретят с королевскими почестями, то его ждало горькое разочарование. По прибытии в Портсмут Уоллис заметила: «Не представляю, чем все это кончится. Война должна сближать семьи, даже королевскую. Но я не знаю»[353]. Их прием был демонстративно скромным: лишь Монктон, леди Меткалф да местный морской командир явились, чтобы отметить их возвращение под звуки оркестра Королевской морской пехоты, выводившего «Боже, храни короля». Но если Виндзоры и списали эту холодность на безразличие короля и королевы, они заблуждались. Еще 31 августа королева с тревогой писала свекрови, королеве Марии: «Что нам делать с миссис С.? Лично я принимать ее не желаю, хотя, конечно, все будет зависеть от обстоятельств. А что Вы думаете об этом, мама?»[354] Уоллис вызывала неприкрытую враждебность и у королевы Марии[355], и у остальных членов королевской семьи, многие из которых именно ее винили в поступках Эдуарда последних лет. И пусть это было несправедливо, куда проще было возложить всю вину на голову «распутной американки», нежели признать, что бывший король сам навлек на себя все эти беды[356].

Впрочем, не все восприняли возвращение Эдуарда с ужасом. Из своего загородного имения Чартвелл ему тут же написал Черчилль, приветствуя его со словами: «Ваше Королевское Высочество, Вы хорошо знаете, как я ждал этого дня». Извинившись за то, что не смог встретить его лично и был представлен лишь своим сыном Рэндольфом, он продолжал: «Мы ввергнуты в долгую и мучительную борьбу. Но все увенчается успехом, если мы будем действовать сообща до самого конца»[357]. За этими теплыми словами, однако, скрывалось недвусмысленное наставление о том, как герцогу следует вести себя теперь, когда он вернулся на родину.

Герцог и герцогиня гостили у Меткалфов, пока за кулисами шли, по выражению Монктона, «долгие и довольно скучные переговоры» о том, как именно брат примет Эдуарда – и примет ли вообще, – и каким в итоге будет статус Уоллис. В конце концов адвокат нашел изящный выход из положения, исключив женщин из состава любой возможной встречи. «Это избавит нас от лишних хлопот, если соберется чисто мужская компания», – объяснил он Хардингу. Королева, как говорят, с некоторым облегчением покинула Лондон. Наконец, решение было найдено. 14 сентября, почти через две недели после начала войны, король примет герцога Виндзорского в Букингемском дворце. Это будет первая встреча двух братьев с 11 декабря 1936 года.

Страна, в которую вернулся Эдуард, разительно отличалась от той, что он покинул почти три года назад. «Мы ведем здесь очень странную жизнь, – писал Хардинг жене, – особенно по ночам. С закатом все герметически запечатывается (в смысле освещения) и погружается во мрак до самого рассвета. Уличные фонари не горят, даже фары на машинах заклеены газетами. Если выходишь пешком, – а такси поймать нелегко, – то приходится брать с собой и карманный фонарик, и противогаз! Днем все более-менее привычно, за исключением того, что с противогазом нельзя расставаться ни на минуту, и, конечно, повсюду люди в форме. Ночи здесь довольно гнетущие, а когда дни станут короче и мы вернемся к зимнему времени, эта тьма будет длиться, кажется, вечно».

И хотя Хардинг признавал, что дух нации «вызывал восхищение» – «никакой истерии у дворца и тому подобного, и, по-видимому, ни тени сомнения в правоте и справедливости нашего дела», – он тем не менее считал, что «время было крайне нервное, особенно в ту субботнюю ночь, когда в Палате общин царил хаос, кабинет был на грани бунта, французы, казалось, вот-вот выйдут из игры, поляки пребывали в отчаянии и были готовы сломаться, а Турция все медлила с подписанием договора… Нервы у всех были натянуты до предела, и временами я чувствовал себя совершенно вымотанным»[358]. Именно в эту лихорадочную, наэлектризованную атмосферу и вернулся бывший монарх, неся с собой весь свой потенциал для интриг и новых бед.

Ни король, ни его брат не горели желанием видеть друг друга. Когда 5 сентября Черчилль, уже в ранге первого лорда Адмиралтейства, навестил короля и высказал предположение, что возвращение герцога – это к лучшему, монарх холодно оборвал его: «Ненадолго»[359]. Отношения между ними были ледяными, и сама мысль о встрече была мучительна для обоих. И все же оставлять герцога во Франции на его же условиях было больше нельзя. Ему необходимо было найти какое-то занятие, и впервые за долгие годы он мог оказаться полезен. Бывший же монарх, со своей стороны, намеревался воспользоваться личной встречей, чтобы напомнить