Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Гитлера испортит нам выходные. По крайней мере, я на это искренне надеюсь», – его супруга вела беседу с королевой, а позже тем же вечером – и с королем. Впоследствии она оставит подробнейшую запись этого разговора, потому что, как она сама признавалась, «он с тех пор не дает [ей] покоя». И как свидетельство королевской застольной беседы, и как откровенный, без прикрас, взгляд на характеры и убеждения монархов на пороге войны, этот никогда прежде не публиковавшийся документ поистине бесценен[306].

«Суждения и здравый смысл Ее Величества безупречны», – записала Хелен после того, как королева заметила, что «народы мира» (ее выражение) «потрясающие», если не обращать внимания на «их бандитских лидеров». В политическом же плане Хелен определила королеву как «закоренелую консерваторшу», которая крайне скептически относилась к возможности прихода к власти лейбористов. К ее великому удивлению, оказалось, что королевская чета читает лишь The Times, которую она сама считала «крайне дезинформированной газетой». Когда же разговор коснулся ситуации в Испании, королева спросила: «Тут мы ведь допустили ошибку, не так ли? И притом непростительную?»

Поначалу беседа вращалась вокруг всеобщей воинской повинности, против которой королева решительно возражала, полагая, что «сама идея обязательной службы ей глубоко неприятна – особенно как реверанс в сторону иностранных держав, чем, по ее мнению, подобная повинность и является». В качестве альтернативы они с королем ратовали за обучение молодежи в лагерях («великий крестовый поход короля»). И когда Хелен робко заметила, что на создание такой системы уйдет уйма времени, королева, «хоть и была ангельски мила», с нетерпением отвергла этот довод, заявив, что двух лет военной подготовки более чем достаточно. Вслед за этим она добавила, что не считает, будто стране нужна большая армия, и что английский дух несовместим с царящей в обществе паникой и слухами.

Затем она изложила свое мировоззрение, по сути своей глубоко изоляционистское. «Она считает неверным [создавать армию] ради защиты чужих границ, полагая, что в итоге мы останемся “с ребенком на руках” (как обычно!)». Хелен, которой были хорошо известны взгляды ее мужа на фашистскую угрозу, не могла согласиться. «Мы – нация не агрессивная, и нам вряд ли грозит впасть в угар шовинизма. Но ситуация за границей пробудила в нашей стране огромное желание служить, и всеобщая воинская повинность стала бы достойным воплощением этой воли и послужила бы делу мира во всем мире. Наше богатство в сочетании с нашей слабостью – это искушение для хищников». Однако королева осталась при своем мнении, продолжая сетовать, что в стране слишком много «технического образования», которое не способствует воспитанию дисциплины и характера в молодежи, – а именно это она и считала главным. В конце концов она отрезала, что «в добровольческой системе и так достаточно возможностей для служения», и тут же перевела разговор на смежную тему: внешнюю политику.

Хелен пишет: «Ее Величество не видит, в чем мы были неправы», и все потому, что «ее суждения зиждутся не на последствиях, а на том, что правильно или неправильно, – и в этом их несокрушимая сила». Именно в этот момент, как вспоминала Хелен, разговор стал «куда более вовлеченным». Королева настаивала, что британская дипломатия должна контролировать действия Франции, даже когда Хелен возразила: «наша дипломатия, наоборот, ослабляет действия французов, которые обычно логичнее наших». Хелен подметила, что «Ее Величество возмущена упреками в адрес Англии по поводу Чехословакии, ведь, по ее словам, это французы бросили своих союзников». И даже когда сама Хелен попыталась заверить ее, что «французы как раз сейчас делают все, чтобы исправить свою ошибку», она почувствовала необходимость сделать оговорку: «Я не хочу, чтобы у Вас сложилось впечатление, будто Ее Величество настроена антифранцузски. Она не раз говорила, что французы ей нравятся, – и я знаю, что это правда, – но она просто считает нашу дипломатию выше их».

Она продолжала настаивать, что Британия рискует очень многим, не оказывая Франции безоговорочной поддержки в этот момент, и что «немецкая пропаганда во Франции, трубящая о том, что “англичане будут сражаться до последнего французского солдата”, наносит колоссальный вред». «Но что же может сделать Франция?» – ответила королева. Хелен ответила, что, по ее мнению, Франция рискует фактически превратиться в протекторат Германии, – мысль, которую королева сочла «невероятной». «Не уверена, что она не права, – записала Хелен позже в своих заметках. – Я не стала ей говорить, что Франция окружена с трех сторон и что страна готова пойти на многое ради мира – как мы уже убедились, – ведь именно это твердят и немцы».

Когда появился король, ему вкратце пересказали суть их спора. Хелен писала: «Сама идея обязательной службы или призыва, казалось, его не тревожила. У нас завязалась дискуссия о словах “принуждение” или “конскрипция”, которые звучат неприятно и по-чужому, но я считаю, что это перестает быть “принуждением”, если того желает подавляющее большинство, – а я верю, что так оно и есть». Король с презрением отозвался о так называемых забронированных профессиях[307] («список их сильно раздут, что неудивительно, ведь наша господствующая система не допускает безработицы») и с жаром проповедника говорил о своих планах по созданию тренировочных лагерей для молодежи, которые подготовили бы ее к будущему – и в войне, и в мире. Королева, казалось, была с ним не согласна, но за общим гулом разговора ее аргументы было трудно разобрать.

Впрочем, один момент прозвучал со всей ясностью. Когда зашла речь о профсоюзах, Хелен высказала мнение, что их можно было бы убедить поддержать такую схему. «Кто их убедит?» – спросил король. «Разумеется, тебе придется сделать это, дорогой», – ответила королева. На этом разговор прервался: королева вновь подтвердила свое неприятие всеобщей воинской повинности. «За границей под этим понимают военную подготовку, и именно этого будут ждать от нас. Если же у нас будет своя, особая форма, это лишь введет людей в заблуждение»[308]. О том, что грядущая война превратит все эти тонкие рассуждения в пустой звук, никто из собеседников, разумеется, не упомянул.

Этот документ – нечто неизмеримо большее, чем просто светские сплетни, ибо он демонстрирует и нежелание королевы ввязываться в конфликт, и ее принципиальную позицию невмешательства в вопросах всеобщей воинской повинности. Даже после того, как в конце 1938 года страна чудом избежала катастрофы, и угроза войны оставалась более чем реальной, королевская чета, судя по записям Хелен Хардинг, не верила в эффективность ни призыва, ни ускоренной программы национальной службы. Кто-то назовет такую позицию осторожностью, кто-то – безмятежностью. Но очень скоро сама жизнь поставит под сомнение ее мудрость.

Вскоре королю и королеве предстоял еще один государственный визит,