Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

гармоничной обстановке, а герцогиня Глостерская отозвалась о них обоих как о «более чем любезных» хозяевах, подлинный успех визита должен был измеряться его общественным резонансом. Увы, к несчастью для надежд Виндзоров на возвращение в Британию, реакция оказалась малоприятной. Глостеры получили свыше ста «чрезвычайно грубых» писем с осуждением их визита. И донести эту неутешительную весть до герцога выпало на долю Чемберлена.

Их встреча состоялась 24 ноября в Париже, и премьер-министр вел ее подробную запись. Он зафиксировал «глубокое огорчение» Эдуарда по поводу «лживых и позорных» историй, которые распускали об Уоллис, – именно в них герцог видел причину того, что ей так и не даровали законный титул. Чемберлен ответил: «Было бы ошибкой полагать, будто вопрос о титуле – это лишь ваше личное дело с другими членами королевской семьи. Чувства обиды и горечи, вспыхнувшие во время отречения, угасли не так быстро, как я надеялся. Газетам было достаточно лишь упомянуть о визите Глостеров и о вашей возможной поездке в Англию, чтобы эти старые раны вновь открылись». Когда же Эдуард посетовал на несправедливые домыслы, будто по возвращении в Англию он начнет вести «нелояльную агитацию» против короля, премьер-министр поправил его: «Признаться, я никогда не слышал и не видел подобных инсинуаций. Замечания в тех письмах, что я видел, были направлены против герцогини, а не против Вас».

В конце он задал вопрос: «Полагаю, сэр, Вы не рассматриваете возможность приехать в первый раз в одиночестве?» Но если он и надеялся, что покорный жене герцог ухватится за этот шанс и избавит всех от бесконечных хлопот, его ждало разочарование. «Нет, разумеется, я не мог бы так поступить, – отрезал Эдуард. – Супруги не должны разлучаться»[287]. Однако неослабевающая неприязнь к Уоллис вынудила Чемберлена донести до герцога горькую правду: раны, нанесенные их отъездом, еще слишком свежи, и возвращение лишь вскроет их вновь. Позже он напишет, что их встреча «вызвала значительный общественный резонанс… и подавляющая его часть была неблагоприятного характера», и предостережет герцога, что его предполагаемый визит в Британию спровоцирует «сильный протест и ожесточенные споры».

В подтверждение своих слов он сослался на более чем 150 писем протеста, которые получил лично («моя жена получила свыше 30»), и дал Эдуарду понять, что против него настроены все слои общества. Не только британцы не желали его возвращения – жители Канады, Новой Зеландии и Америки также хотели, чтобы он оставался в изгнании. В заключение он заявил: «Ваше Королевское Высочество согласились со мной, что крайне важно, чтобы Ваш первый визит не стал причиной раздора… Памятуя о том, что королевская семья должна объединять нацию, а не раскалывать ее, я не могу не прийти к единственному выводу: мой долг – посоветовать Вашему Королевскому Высочеству отказаться от мысли о визите в марте»[288].

Герцог, однако, проигнорировал наставление короля не гоняться за популярностью и тут же выпустил ответный пресс-релиз. «Мы с герцогиней получаем столько запросов от наших друзей о том, когда же мы намерены вернуться в Англию, что, я чувствую, наше дальнейшее молчание привело бы лишь к недоразумениям». Смягчив упоминания о письмах протеста, на которые намекал Чемберлен, и превратив их в «многочисленные выражения доброй воли, что доходят до нас со всех концов света и которыми мы так тронуты», он решил вынести на публику то, о чем многие предпочли бы, чтобы он умолчал. «Мы с нетерпением ждали возможности нанести короткий частный визит в Англию этой весной и непременно сделали бы это, если бы нас не уведомили, что такой визит пока не желателен ни для правительства, ни для королевской семьи»[289]. Этот жест, впрочем, не возымел никакого действия и лишь подчеркнул фрустрацию бессильного человека.

Король, со своей стороны, 14 декабря изложил премьер-министру свою позицию со всей ясностью. «Во всех слоях общества бытует твердое мнение, что моему брату не следует возвращаться сюда с коротким визитом в компании герцогини Виндзорской… Посему сейчас самый подходящий момент для Вас, чтобы написать ему и дать понять, насколько неразумным было бы даже помышлять о таком визите». И добавил: «Полагаю, Вы знаете, что ни королева, ни королева Мария не горят желанием встречаться с герцогиней Виндзорской, а потому любой визит, предпринятый с целью ее представления ко двору… очевидно, становится невозможным». Он перекладывал неприятную миссию на своего премьер-министра, веря, что тот сделает все правильно. «Поскольку вопрос этот носит столь деликатный характер… возможно, от Вас мой брат воспримет это решение с большим смирением, чем от меня»[290][291].

И пока Чемберлена чествовали как миротворца и выдающегося политика, а рядом с ним сияли король и королева, герцог и герцогиня Виндзорские, казалось, были обречены на полное забвение. Но, как любил хвастаться сам Эдуард, трудности его только закаляли. Он решил пойти другим путем. Раз уж ему не удалось добиться своего, подыгрывая брату и премьер-министру, он пойдет своей дорогой – и будь что будет.

5. «Свобода стоит того, чтобы за нее умереть»

Несмотря на всеобщую эйфорию, охватившую мир после Мюнхенского соглашения[292], в последующие месяцы все громче зазвучали голоса скептиков. Одни, подобно Черчиллю и Даффу Куперу, были горько разочарованы уступками Гитлеру. Другие же, куда более рьяные поборники умиротворения, чем сам Чемберлен, сокрушались, что соглашение зашло недостаточно далеко. Эту полярность мнений блестяще выразил Патрик Гамильтон в своем романе 1941 года «Площадь похмелья» (Hangover Square), изобразив антагонистку книги – циничную интриганку Нетту Лонгдон.

О ней и ее приятелях он писал: «Они просто обезумели, целую неделю после Мюнхена не выходили из запоя – это было как раз в их стиле». А все потому, как объяснял Гамильтон, что «в глубине души им нравился Гитлер… да, Мюнхен был им вполне по вкусу»[293]. Куда прозорливее оказывается главный герой романа, Джордж Харви Боун, несмотря на свое беспробудное пьянство. Он называет сделку «сомнительной проделкой» и размышляет о ее мотивах: «Он никак не мог отделаться от чувства, что во всем этом есть что-то непристойное – Адольф, Муссо и Невилл, сидят и ухмыляются»[294].

И верил ли кто-то, подобно Чемберлену, что он принес «мир для всего поколения», или, подобно Хардингу, считал, что он лишь отсрочил неизбежное, – так или иначе, начало 1939 года ознаменовало конец «низкого, бесчестного десятилетия», о котором писал Оден в своем стихотворении «1 сентября 1939 года». Это была золотая пора для шарлатанов и лжецов, эпоха, когда полуправда и откровенная ложь ценились выше принципов и честности. Это был шанс для бессовестных и аморальных перехватить инициативу и выдать свой циничный оппортунизм за чистый патриотизм.

Герцог Виндзорский был далеко не