Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

мрачен. После бесед и с Иденом, и с королем он писал жене: «Перспективы безрадостные, по правде говоря, хуже некуда». Всю вину за происходящее он возлагал на внешнюю политику правительства: «Ее ведут дилетанты, которые пренебрегают всеми советами экспертов», и мрачно пророчил: «Мы влипли по-настоящему, невзирая на нашего замечательного премьер-министра»[238]. 19 сентября в письме к королеве он обрисовал все опасности политики Гитлера в отношении Чехословакии, признавшись: «Мне трудно предсказать, какую позицию займет страна – она разрывается между унизительным чувством бессилия и соблазном “мира любой ценой”»[239][240]. Жене же он сообщал, что «Оливер [Стэнли][241] и еще кое-кто совсем не в восторге, но премьер-министр пообещал сделать все, что в его силах, и выторговать у Гитлера хоть что-то взамен, хотя я сомневаюсь в его успехе. Оливер грозится, что в этом случае уйдет в отставку, – но что-то я в этом не уверен». Американский посол Джо Кеннеди, по слухам, был «в ужасе» от происходящего. Сам же Хардинг с горечью размышлял: «Унижение, быть может, и лучше, чем война… но в нашем бедственном положении я виню в первую очередь слабость, проявленную правительством в отношении диктаторов после ухода [Идена]. Из этой слабости они сделали единственно верный вывод: мы – партия “мира любой ценой”»[242].

Позже он будет винить в этом «ненавистном времени» унизительные провалы британской дипломатии начала 1938 года и заявлять: «И все же я считаю жизненно важным изменить наш внешнеполитический курс – и прямо сказать диктаторам, что мы ответим силой на любые их дальнейшие посягательства на более слабые государства, независимо от того, затрагивает ли это наши прямые интересы. Я чувствую, что у нас есть только два пути: либо дать отпор диктаторам, либо умыть руки… и отказаться от всех наших обязательств на континенте»[243]. В отличие от многих в своем окружении, он не был сторонником умиротворения и считал эту идею чудовищной. 21 сентября он писал жене: «Что самое ужасное, так это то, что я с самого начала не одобрял нашу внешнюю политику после отставки [Идена]. Не говорю, что он бы сумел это предотвратить, но он бы уж точно позаботился о том, чтобы мы оказались в более выгодном положении. И тогда, даже если бы мы не стали сопротивляться, нас бы по крайней мере не унизили», и спросил: «Так что же нам делать? Присоединиться к этому и молчаливо санкционировать полное расчленение Чехословакии, к которому так очевидно стремится Гитлер? Или же сражаться?»[244]

Общественное недовольство теперь стало заметной проблемой. На следующий день Хардинг отмечал: «В народе сильны антиправительственные настроения. Судя по всему, кинохроника Paramount[245] с выступлениями Уикхэма Стида[246] и других критиков правительства была с восторгом встречена в лондонских кинотеатрах»[247]. Позже он добавил: «Настроения против премьер-министра весьма сильны, и страна рвется в бой, – но, по-моему, момент для драки неподходящий»[248]. В тот же день он подготовил для короля меморандум, в котором без всяких сантиментов обрисовал ситуацию: «Общественное мнение уже расценивает случившееся как полную, пусть и неизбежную, капитуляцию. Если немецкие войска оккупируют судетские области на несколько недель раньше, это мало что изменит, и такого обострения будет недостаточно, чтобы нация единодушно выступила за войну. Посему правительству следует заключить с Гитлером наилучшее из возможных соглашений уже сейчас, даже если это повлечет за собой пересмотр границ Чехословакии с Польшей и Венгрией».

Затем Хардинг перешел к планам на будущее. «Жизненно необходимо, – писал он, – дать ясно понять, что страна никогда более не должна испытать подобного унижения и что любая дальнейшая агрессия со стороны диктаторов натолкнется на силовой отпор. Поэтому правительству следует предложить перевести промышленность на новые рельсы, чтобы производить столько же самолетов, сколько и Германия, coûte que coûte[249], а также ввести ограниченную форму всеобщей воинской повинности исключительно в целях обороны и защиты от воздушных налетов».

С удивительной прозорливостью он затронул и вопрос о политическом составе будущего военного кабинета. «Правительство, – писал он, – следовало бы в то же время реконструировать, включив в него тех, кто и ранее ратовал за сопротивление планам диктаторов, а также оппозиционных либералов и, по возможности, немного свежей крови со стороны. Лейбористская оппозиция, скорее всего, предпочтет остаться в стороне от правительства, но они, без сомнения, выразят готовность сотрудничать в деле укрепления демократии перед лицом диктатуры». И, намекая на очевидную слабость Чемберлена, он добавлял: «Они, разумеется, могут и не захотеть распространять [свое сотрудничество] на нынешнего премьер-министра»[250].

Но худшее было еще впереди. Уже к 25 сентября Хардинг докладывал, что Стэнли находится на грани отставки. Причина, по его словам, была в том, что «в народе крепнет мнение, будто идти на дальнейшие уступки нельзя… поскольку Гитлер не предложил ничего взамен “англо-французского плана”, этот план нельзя считать вкладом в европейский мир, а ведь это было единственным основанием, на котором его можно было представить на суд нации»[251].

Но одного патриотизма для борьбы с такой угрозой было мало. Дафф Купер на заседании кабинета отверг заверения Чемберлена в порядочности Гитлера и назвал нацистскую Германию «возможно, самой грозной силой, когда-либо господствовавшей в Европе»[252]. Это был не тот кризис, который можно было уладить красивыми словами и пламенными речами. 22 сентября премьер-министр вновь полетел в Германию на встречу с фюрером – лишь для того, чтобы услышать новый ультиматум: Гитлер теперь требовал, чтобы чехи покинули спорную территорию к 28-му числу. Казалось, им вертели, как марионеткой, но он все еще пытался нащупать путь к миру, даже начав прозревать, с кем имеет дело.

25 сентября, за обедом в Букингемском дворце, он с горечью признался королю в своем унижении. Теперь он описывал Гитлера куда более жестко: как поджигателя войны, выдвигающего безумные и невыполнимые требования, и предупредил монарха, что конфликт становится практически неизбежным. Иллюзии рассеялись и у Галифакса: он больше не верил в политику умиротворения и настоял, чтобы Чемберлен выдвинул ультиматум. Если Гитлер не согласится на урегулирование путем переговоров, Британия и Франция выступят единым фронтом на стороне Чехословакии. А это означало войну.

Война казалась неизбежной, и 26 сентября Хардинг мог лишь с горечью констатировать: «Это самый черный день. Настроения и в нашей стране, и во Франции резко ожесточились против немецких требований… Похоже, теперь придется идти до конца. Да и можно ли иначе? Жизнь в последний год стала невыносимой из-за постоянного страха и угроз войны, а я, как вы знаете, всегда считал, что, пока существуют диктатуры, человечество не сможет жить в мире и процветании». Гитлера он описал как «полного безумца» и добавил: «…единственное,