Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Несмотря на это, король продолжал наивно верить, что его личное обращение к фюреру возымеет действие. Чемберлену с трудом удалось его от этого отговорить, после чего 27 сентября король сообщил королеве Марии о предложенном компромиссе: Германия оккупирует часть Чехословакии, а остальная территория получит самоуправление. «Если Гитлер откажется, – заметил он, – мы окончательно убедимся, что он безумец… Как же это все тревожно – это ужасное ожидание худшего»[254]. Хардинг, однако, и к этому компромиссу отнесся скептически. Он утверждал: «Если нам удастся избежать открытого противостояния – а уму непостижимо, что мировая война может разразиться из-за столь ничтожной разницы, – то главная опасность будет в том, что мы все расслабимся и начнем говорить, какие немцы миролюбивые и что перевооружаться нам ни к чему». И в заключение предостерег: «За нашими прогерманскими друзьями придется очень внимательно присматривать»[255].

Война, которую все так отчаянно пытались предотвратить последние 20 лет, казалось, стояла на пороге. В Гайд-парке уже рыли окопы, школьникам раздавали противогазы, а уставший Чемберлен в своем обращении к нации назвал ситуацию «ужасной, фантастической [и] невероятной». И в тот же день, когда королева Елизавета спускала на реке Клайд на воду корабль, названный в ее честь, она попыталась вселить в свой народ мужество: «У меня для вас послание от короля. Он велит народу этой страны не унывать, несмотря на темные тучи, сгустившиеся над ним… Он твердо знает, что, как и во все былые критические времена, люди сохранят холодный рассудок и храброе сердце»[256]. Это послание, сочиненное Хардингом, не блистало поэтическими красотами. Но оно напомнило нации: какие бы компромиссы и ухищрения ни выдумывали политики, королевская семья останется несокрушимым маяком надежды, порядочности и чести для своей страны и для всего мира.

«Чем больше я размышляю об этом, тем сильнее убеждаюсь, что визит в Германию имел бы катастрофические последствия для общественного мнения – как в Англии, всего неделю назад стоявшей на пороге войны с Германией, так и в Соединенных Штатах, где это неминуемо возродило бы слухи о его нацистских симпатиях, которые я с таким трудом пытался развеять прошлой осенью»[257]. Так писал Фиппс Монктону 21 сентября, объятый ужасом от новой идеи герцога Виндзорского – нанести еще один визит в Германию, чтобы предложить себя в роли миротворца. В то время как его бывшая родина стояла на краю бездны, человек, больше кого-либо навредивший ее международной репутации, продолжал томиться во Франции.

«Мы не намерены провести всю жизнь в изгнании», – отрезала Уоллис в ответ на вопрос Николсона, почему они с герцогом не думают о покупке дома во Франции. Их имущество, некогда украшавшее обожаемый Эдуардом Форт-Бельведер, по большей части пылилось во Фрогморе – вилле неподалеку от Виндзорского замка. Сами же они обставляли свои съемные дома французскими безделушками, которые Уоллис выискивала на парижских антикварных рынках и в бутиках.

Но клетка, пусть и позолоченная, оставалась клеткой. Стоило Николсону упомянуть о его возможном возвращении в Англию, как глаз Эдуарда «начинал дергаться от боли»[258]. Другие визитеры тоже отмечали, что он говорил без умолку лишь об одном: когда же ему наконец позволят вернуться домой. Друзья сочувствовали, но были бессильны. Когда Черчилль 12 сентября послал герцогу в подарок книгу о Мальборо, он мрачно приписал: «Сэр, дела идут из рук вон плохо, и боюсь, дальше будет только хуже»[259].

Когда в августе 1938 года Монктон навестил герцога и герцогиню в их замке Ла-Кроэ в Антибе, он застал Эдуарда в знакомом состоянии. Тот, «с тревогой размышляя о возвращении в Англию», то и дело уводил его к себе в кабинет, умоляя помочь с составлением писем королю, королеве Марии, Чемберлену и прочим. В перерывах между сочинением гневных эпистол, как отмечал Монктон, герцог предавался развлечениям: посещал местное казино и играл в гольф. На поле для гольфа он заметил и Кеннеди: посол, играя следом, «очень старательно держался от герцога на расстоянии»[260].

Письмо королю, сочиненное ими сообща, стало очередной фантазией на избитые мотивы. «С тех самых пор, как я покинул Англию более 20 месяцев назад, – писал Эдуард, – одной из главных моих забот было определить наиболее подходящий момент для нашего с Уоллис первого визита на родину после свадьбы… Я сознательно оставался за границей с декабря 1936 года, терпя огромные личные неудобства, лишь для того, чтобы не мешать Вам. И поскольку нет никаких сомнений, что Ваше положение на троне к настоящему времени упрочилось, а мое присутствие в Англии, следовательно, больше не может Вас стеснять, мы предлагаем нанести визит в ноябре будущего года»[261]. Далее Эдуард туманно ссылался на некие «важные личные дела» и желание повидать друзей, после чего просил предоставить в их распоряжение дом в Виндзоре.

Это была явная провокация, но оставить ее без внимания было нельзя. Вернувшись в сентябре в Англию, Монктон, прекрасно понимая, что герцог способен как сам натворить бед, так и невольно стать их причиной, отправился прямиком в Балморал – обсудить ситуацию с Чемберленом, королем и королевой. Визит его протекал в атмосфере, где строгость сменялась шутливостью. Так, за одним из обедов Монктон, одетый, к слову, не по этикету – в брюки, а не в бриджи, – вел беседу с юной принцессой Маргарет. Та с детским любопытством допытывалась, охотится ли он, рыбачит ли или играет в гольф. Получив на все отрицательный ответ, Маргарет простодушно спросила: «А что же вы тогда делаете?» В этот неловкий момент король сжалился над ним и с «необычайной ловкостью» парировал: «Он занимается тем, Маргарет, в чем ты ничего не смыслишь. Он работает!» Монктон позже признавался, что был безмерно благодарен монарху за его находчивость и светский такт в этой ситуации[262].

Чемберлен, король и королева по-разному видели долгосрочную судьбу герцога. Премьер-министр, чьи мысли были заняты Германией и Чехословакией, высказал предположение, что со временем Эдуард мог бы вновь занять свое место в королевской семье в роли доверенного младшего брата, который бы представлял корону на официальных мероприятиях вместо короля. Король отвечал уклончиво: он, мол, не против самой идеи, но не желает, чтобы возвращение состоялось так скоро, как на то надеялся герцог, – уже в ноябре 1938 года.

А вот королева была непреклонна: Эдуард не должен ни возвращаться, ни получать какой-либо значимой роли. Монктон так объяснял ее позицию: «Я и тогда, и всегда чувствовал, что она инстинктивно держалась настороже. Ведь герцог Виндзорский, на которого всегда с восхищением смотрели братья, был яркой, притягательной личностью и мог легко стать знаменем для тех, кто был бы не прочь покритиковать нового короля, не столь