Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Чемберлен упивался своим личным триумфом. «Бывают времена, – говорил он королю, – когда старая дипломатия пасует и требуются личные встречи с диктаторами». Его жена, Энн, тем временем получила теплое письмо от королевы: «Вы должны испытывать такую гордость и радость оттого, что благодаря своему несгибаемому мужеству и великой мудрости [Чемберлен] смог достичь так многого для нас и для всего мира». Королева заверяла, что «нашу благодарность не выразить словами… наши молитвы о том, чтобы Господь поддержал его и помог ему в эти ужасные дни, были самыми искренними»[277].

Другие видели ситуацию в менее идеалистическом свете. Хардинг писал виконтессе Мильнер, что «бедный премьер-министр оказался перед чудовищной дилеммой: либо выторговать наилучшие условия у человека, стоящего на границе с полуторамиллионной армией, либо спровоцировать мировую войну с непредсказуемыми последствиями». И хотя он допускал, что «в данных обстоятельствах выбор меньшего из зол был, пожалуй, верным курсом, и я не вижу, что еще можно было предпринять», он мрачно предрекал: «Мы не должны позволить себе вновь оказаться в подобном положении». Хардинг опасался, что этот мир – всего лишь иллюзия. «Не исключено, что вскоре мы столкнемся с похожей ситуацией, – отмечал он, – но уже в куда менее благоприятных для нас обстоятельствах»[278]. Гитлер и его действия оставались грозной, непостижимой угрозой.

Единственный член королевской семьи, имевший личный опыт общения с фюрером, тем временем был настроен по-боевому. 31 октября герцог Виндзорский из Парижа писал Монктону, яростно защищаясь от «совершенно глупого и довольно дерзкого предположения» короля, будто он «гонится за популярностью». Впрочем, вся праведность этого заявления тут же сводилась на нет тем, что он следом просил совета, как бы поэффектнее подать в прессе его предстоящую встречу с герцогом и герцогиней Глостерскими. «Разумеется, – писал он, – [необходимо] уделить самое пристальное внимание “выбору момента”… если объявить [о заявлении] слишком рано, визит будет выглядеть как дешевый трюк и утратит тот естественный вид, который так важно сохранить». Судя по всему, недавние события на покинутой родине произвели на него мало впечатления, потому что он напутствовал Монктона: «“Атака, атака и еще раз атака” – вот наш девиз!»[279]

С этой целью 23 октября герцог и связался с Чемберленом, надеясь склонить премьер-министра на свою сторону. Он и прежде пытался наладить с ним контакт, расточая похвалы его «мужеству, с которым [он] отбросил условности и прецеденты, добившись личной встречи с герром Гитлером и вылетев в Германию». Он провел недвусмысленную параллель между поступком премьера и собственным подходом: «Смелый шаг, но, если позволите, этот шаг мне по душе, ибо я всегда верил, что личный контакт – лучшая политика в “затруднительном положении”».

Эдуард выставил кабинет сборищем трусов («не удивлюсь, если среди ваших коллег нашлись те, кто усомнился в мудрости столь драматичной тактики в последний момент»), лишь чтобы на их фоне еще ярче подчеркнуть свое восхищение самим премьер-министром. «Вы последовали велению совести с тем же бесстрашием, с каким противостояли всем хитросплетениям внешней политики весь последний год»[280]. Он уже и королю успел расхвалить Чемберлена: «Я всем сердцем согласен с Вами, что лишь личный контакт премьер-министра с Гитлером в прошлом месяце спас мир от войны. Напряжение для него, должно быть, было чудовищным, и я первым готов снять перед ним шляпу»[281]. Силки были расставлены. Оставалось лишь заманить в них дичь.

Признавая, что его отречение вызвало бурные споры, герцог тут же возложил вину на прессу. «Пламя тех страстей, – утверждал он, – в значительной степени раздувалось дикими и лживыми заявлениями в мировых газетах, а также ложными слухами и сплетнями… порочащими нас обоих». После чего он попросил премьер-министра помочь ему и Уоллис организовать кампанию по связям с общественностью. Такой шаг, по его словам, помог бы «исправить великую несправедливость, совершенную по отношению [к ним]», и гарантировал бы, что их возвращение в Британию не будет омрачено «злоумышленниками, которые попытаются использовать… первый визит, чтобы вызвать скандал».

Предложив в качестве предпочтительной даты апрель 1939 года, Эдуард писал: «Если наш визит должен увенчаться успехом, к чему вы, несомненно, стремитесь, то первостепенную важность приобретает отсутствие малейшего намека на раздор в нашей семье». И тут же вновь завел свою старую песню: Уоллис должна получить титул Ее Королевского Высочества. Это требование он оправдывал тем, что такой шаг «не только устранит неловкость, которую нынешняя ситуация создает для всех и дома, и за границей, но и в значительной мере успокоит общественное мнение, показав, что между нами и другими членами королевской семьи царят добрые отношения»[282].

Чемберлен переключился с одного властолюбивого европейца на другого. Ответ его был тверд. Он отказался оказывать какую-либо поддержку в вопросе о титуле для Уоллис, заявив: «Крайне важно, чтобы первый визит Вашего Королевского Высочества не стал предметом для споров»[283], и переадресовал этот вопрос королю. Герцог в частной беседе назвал письмо Чемберлена «глупым» и посетовал на его «бесполезные замечания», но в официальном ответе был сдержан. Он написал, что любая благожелательная огласка помогла бы противодействовать тем «несправедливым впечатлениям, которые позволили укорениться в умах британского народа о нас во время отречения».

В конце он сделал примирительный жест: «Я согласен с Вами, что ближе к делу можно было бы применить более тонкие методы, дабы избежать малейшего намека на споры, от которых мы все так стремимся уберечь этот визит»[284]. Под этими «более тонкими методами» подразумевалась и долгожданная встреча Глостеров с Виндзорами в Париже, которую Чемберлен рассматривал как лакмусовую бумажку для проверки реакции общества на возможное возвращение Эдуарда и Уоллис. День прошел вполне приятно: обед в отеле «Ле Мерис» (Le Meurice), прогулка по городу. Однако Эдуарда по-прежнему задевала просьба короля не афишировать этот визит, который он сам считал «чисто личным делом» и «прекрасной, совершенно естественной возможностью “растопить лед”»[285].

В письме к брату он не удержался от сарказма: «Поверь, у меня не меньше твоего оснований беспокоиться о сохранении частного и нормального характера этой семейной встречи. Моя единственная забота с тех пор, как услышал новости [от Глостера], – это как наилучшим образом избежать неточных и сенсационных репортажей… Кентам, к несчастью, не удалось “растопить лед” в Австрии в прошлом году. Если бы они тогда приехали к нам, как ты, я понимаю, им и велел, то сам процесс “растопления льда” не представлял бы сегодня такого живого интереса для газетчиков»[286].

И хотя Уоллис приложила все усилия, чтобы встреча прошла в