Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

В итоге было вынесено решение: ни о каком поощрении возвращения герцога в Британию, ни сейчас, ни в будущем, не может быть и речи – ни по политическим, ни по социальным соображениям. Единственной уступкой, которую Чемберлену удалось вырвать у королевской четы, стало разрешение герцогу и герцогине Глостерским навестить Эдуарда в Париже в ноябре. На долю Монктона выпала «трудная задача» – донести до герцога этот вердикт, и особенно тот факт, что его брат и невестка считают его возвращение в Англию в столь скором времени «нецелесообразным»[264].

Это было совсем не то, на что рассчитывал Эдуард. Еще в августе он писал Чемберлену: «Вам ли, как англичанину, объяснять, сколь тягостно добровольное изгнание в чужой стране без определенной цели». Его логика была проста: он свою часть уговора выполнил, так почему же изгнание продолжается? Письмо от короля не только не утолило его гнев и разочарование, но и, возможно, усугубило их. В нем утверждалось, будто возражения против визита носят не личный характер, а продиктованы «национальными интересами» – этим всеобъемлющим понятием, под которое можно было подвести любую неприятную необходимость, выдав ее за жертву. Можно понять скепсис герцога, читавшего заверения брата: «Я, разумеется, хочу, чтобы ваш первый визит прошел успешно и без малейших неприятных инцидентов… каждый месяц уменьшает вероятность того, что былая горечь выйдет на поверхность и причинит вам досаду». Единственным робким намеком на хоть какие-то сроки было предположение короля: «Я согласен с премьер-министром, что весна или начало лета будущего года были бы более подходящим моментом»[265].

А ведь и это письмо было значительно смягчено. В Королевских архивах до сих пор хранится его гневный черновик, в котором король писал: «Последние 20 месяцев, пока вы, как и желали, наслаждались праздной жизнью состоятельного частного лица, я изо всех сил пытался восстановить монархию до того положения, в котором вы ее получили, и залечить раны, нанесенные ей обстоятельствами вашего отречения… Посему я прошу лишь об одном, и исключительно из общественных соображений: если вы все же нанесете свой предполагаемый визит, помогите мне и не поощряйте те силы, которые, я знаю, с радостью используют вас, чтобы поставить правительство в неловкое положение, тем самым косвенно дискредитируя корону и нашу семью». Был там и прямой выпад в адрес Уоллис: «Риск того, что [герцогиня] подвергнется оскорблениям, как публичным, так и в частной обстановке, к несчастью, существует, и, разумеется, лишь вам решать, стоит ли идти на такой риск»[266].

И все же, то ли из дипломатического такта, то ли из малодушия, король отправил брату куда более сдержанную версию. Герцог и ее счел неприемлемой, но у него уже не хватило сил на новый виток упреков в адрес монарха. Вместо этого он решил посвятить себя служению миру во всем мире.

Тем временем в Англии война казалась уже неотвратимой. Но в ночь на 27 сентября случилось немыслимое: Гитлер, казалось, дал слабину. Он прислал сообщение Чемберлену, который, по свидетельствам, «метался из стороны в сторону»[267], с предложением созвать конференцию для предотвращения конфликта, на которую он также пригласит Муссолини и Даладье. Когда 28 сентября Муссолини принял эти условия, предложив в качестве места для саммита Мюнхен, Чемберлен смог ошеломить своих коллег в Палате общин новостью: «Герр Гитлер только что согласился отложить мобилизацию на 24 часа и встретиться со мной на конференции».

Весть была встречена с восторгом. Даже его заклятый противник Черчилль счел своим долгом пожать ему руку и пожелать «с Богом». Королева Мария, наблюдавшая за происходящим с галереи для дам, назвала этот момент «драматичным» и «чудесным»[268] и позже призналась королю, что от волнения не могла вымолвить ни слова.

А ведь накануне вечером Чемберлен выступил с довольно унылым обращением к нации, в котором назвал себя «человеком мира до глубины души», – выступлением, которое Дафф Купер тут же окрестил «самым удручающим из всех возможных». Хардинг, однако, передал Чемберлену, что король был в восторге от его слов, сказав, что это было «великолепно, именно то, что было нужно»[269]. И король продолжал восхищаться своим премьером, особенно когда тот вернулся в Англию в половине шестого вечера 28 сентября, победоносно потрясая «клочком бумаги» – Мюнхенским соглашением. Война была отсрочена. По крайней мере, на время.

Но достижения Чемберлена были разве что символическими. Когда Риббентроп упрекнул Гитлера в том, что тот пошел на уступки, фюрер лишь рассмеялся: «О, не принимайте это так близко к сердцу. Этот клочок бумаги не стоит ровным счетом ничего»[270]. Теперь он мог беспрепятственно достичь своей цели – аннексировать 30 000 квадратных километров чехословацкой территории, да еще и с благословения Британии и Франции. Он одержал свою победу.

И все же волна облегчения, захлестнувшая Британию, была так велика, что премьер-министру – в первый и последний раз за все его премьерство – устроили воистину восторженный прием. Он появился на балконе Букингемского дворца бок о бок с королем и милостиво принимал рукоплескания толпы, прежде чем отправиться на Даунинг-стрит. И там он произнес высокомерную речь, которая будет преследовать его до конца дней: «Это второй раз в нашей истории[271], когда на Даунинг-стрит из Германии вернулся мир с честью. Я верю, что это – мир для всего поколения».

Однако далеко не все разделяли этот восторг. Дафф Купер тут же подал в отставку и после аудиенции у короля описал его как человека «откровенного и очаровательного», добавив: «…он сказал, что не может со мной согласиться, но уважает тех, кто имеет мужество отстаивать свои убеждения»[272]. Черчилль, со своей стороны, был потрясен тем, что счел предательством чешского народа; он назвал случившееся «лишь началом расплаты» и обрушился с гневной критикой на «оставление и разорение Чехословакии». В награду The Times съязвила, что в сравнении с ним «даже пророк Иеремия[273] показался бы оптимистом». Но король, в свою очередь, назвал этот день «великим». «Премьер-министр в восторге от итогов своей миссии, как и мы все, – писал он королеве Марии, – и здесь ему устроили грандиозную овацию»[274]. Не забыл он и о верности Галифакса, похвалив его со словами: «Ответственность, что ложится на плечи министра иностранных дел в такие времена, поистине огромна, и мудрость и мужество, с которыми Вы ее несли, снискали Вам восхищение и благодарность всей Империи»[275].

Контраст с его отношением к другим политикам был хоть и негласным, но очевидным. Королева Мария же была в ярости от неблагодарности Черчилля и Купера. «Уверена, ты так же, как и я, кипишь от злости