Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

все еще остается в игре, поинтересовался у Шторера, нельзя ли уговорить Эдуарда и Уоллис вернуться в Испанию, а там уже убедить их в мирных намерениях Германии[493]. В конце концов, кто мог бы стать лучшим посланником для таких целей, чем бывший английский король? Если же они откажутся сотрудничать, предложил он, герцога можно будет арестовать как дезертировавшего военного беженца. Но если Эдуард пойдет навстречу, его жизнь станет куда проще. «Мы… – писал Риббентроп с мрачным юмором, – будем готовы обеспечить ему и его жене такое существование, которое позволит ему, будь то в качестве частного лица или на любом другом посту, вести жизнь, подобающую королю»[494].

Он также предложил, чтобы извлечь выгоду из натянутых отношений герцога с родиной, пустить слух, будто назначение на Багамы – это заговор спецслужб с целью убить его, как только он покинет Европу. Идея была абсурдной[495], но в параноидальном состоянии Эдуарда она вполне могла показаться ему правдоподобной.

Поэтому Риббентроп решил: пара должна вернуться в Испанию, ибо лишь там на них можно было успешно оказывать влияние. Мешало и то, что за Эдуардом присматривала португальская тайная полиция, которая следила и за его благополучием, и за тем, как бы их гость не сказал или не сделал чего-нибудь возмутительного, что могло бы взорвать политическую ситуацию. И все же Риббентроп свято верил, что обладает некими сокровенными знаниями о мыслях и мнениях герцога еще со времен, когда тот был принцем Уэльским. И если он был прав, то убедить бывшего короля предать свою страну не составило бы большого труда. Как писал в своих мемуарах Шторер: «Риббентроп, очевидно, был убежден, что сможет натравить герцога на нового короля и на нынешнее британское правительство»[496].

По иронии судьбы, наибольшую угрозу для британской национальной безопасности в этой ситуации представляли не нацисты, а собственное высокомерие герцога и его полная неспособность адекватно оценивать обстановку. Пока он и Уоллис праздно проводили время в «Пасти Ада», препираясь с правительством о том, каких слуг им позволят взять с собой на Багамы и смогут ли они по пути к новому месту службы заскочить за покупками в Нью-Йорк, их раздражали любые ограничения. Санту обеспечил им комфорт и даже заверил, что сумеет переправить их личные вещи из раздираемой войной Франции на Багамы. Они не стали допытываться, как именно он это сделает, довольствуясь тем, что хоть кто-то действует в их интересах. А Эдуард в это время жаловался Аллену на «проклятый бардак» и «грязь этой адской войны»[497].

Британское правительство, однако, видело в Санту отнюдь не благожелательного и щедрого хозяина. В меморандуме от 19 июля он характеризовался как «ярый прогерманец и центр мирной пропаганды»; утверждалось, что он напрямую контактирует с немецким посольством и что под его влиянием герцог «демонстрирует крайние пораженческие и пацифистские настроения». Его богатство и состояние считались нажитыми сомнительным путем – «политически он просто мошенник»[498], – и отмечалось, что он отмывает для немцев краденые деньги, находясь с ними в тесном и постоянном контакте. 15 июля у него даже состоялась трехчасовая встреча с Хойнинген-Хюне. И вот теперь этот человек фактически держал в своих руках судьбу герцога и герцогини Виндзорских, обладая над ними правом habeas corpus[499].

Ситуация грозила обернуться катастрофой. И все же время для интриг и закулисных тайн подходило к концу. По мере того как приближалась дата отъезда Эдуарда и Уоллис на Багамы, Риббентроп решил перехватить инициативу. Был разработан дерзкий план, который, в случае успеха, мог изменить все.

И для его исполнения у него уже был припасен подходящий человек.

9. Операция «Вилли»

Вальтер Шелленберг, которому суждено было стать заклятым врагом герцога, был честолюбивым молодым человеком, жаждавшим сделать себе имя. Его амбиции подстегивались воспоминаниями о детстве: он был сыном производителя фортепиано, разорившегося в годы Великой депрессии. Выходом из положения виделась нацистская партия – организация, казавшаяся меритократической, вознаграждала молодых людей, готовых безропотно следовать ее догмам. И потому его восхождение по служебной лестнице было стремительным. В 1933 году он вступил в СС, а к 1940-му, в свои 30 лет, дослужился до звания бригаденфюрера, или генерал-майора.

Служил он в СД[500] – тайной и безжалостной организации, которой поручали самую грязную работу. Спектр ее талантов простирался от шпионажа и допросов до пыток и заказных убийств. Свои обязанности Шелленберг исполнял с холодным прагматизмом, чем и привлек внимание Рейнхарда Гейдриха, прозванного «человеком с железным сердцем», который сделал молодого немца своим протеже. И то, что Шелленберг позже уверял, будто стал нацистом лишь ради правительственной стипендии на продолжение учебы, ничуть не помешало его блестящему восхождению к вершинам власти.

В награду за то, что он задумал и провел инцидент в Венло[501], Шелленберг получил Железный крест. Его также назначили ответственным за разработку планов на случай операции «Морской лев» (Sea Lion) – предполагаемого вторжения в Британию. Выдав свою молодость и неопытность, он фатально просчитался в оценке британского характера, презрительно отзываясь о враге как о стране, которой правят «масоны, евреи и горстка выпускников элитных частных школ»[502].

Операция «Морской лев» так ничем и не закончилась, но вскоре после этого, когда Шелленберг сидел за своим столом в Берлине, раздался телефонный звонок. Звонил не кто иной, как сам Риббентроп. «Скажите-ка, мой дорогой друг, – произнес министр иностранных дел, – не могли бы вы сию же минуту зайти ко мне в кабинет?»

«Разумеется, – ответил Шелленберг, – но не скажете ли, в чем дело?»

Но Риббентроп пресек его любопытство: «Нет-нет, приезжайте немедленно. Это не телефонный разговор».

Когда Шелленберг прибыл, Риббентроп встретил его, скрестив руки на груди и с непроницаемым выражением лица. Спросил, много ли тот знает о дипломатических хитросплетениях Испании и Португалии. Получив уклончивый ответ, он перешел к более наводящим вопросам о мыслях и мнениях молодого человека касательно герцога Виндзорского. Шелленберг ответил, что, по его мнению, и герцог, и англичане разрешили проблемы, вызванные отречением, весьма разумно и здраво.

Каково же было его удивление, когда «изумленный» Риббентроп яростно с ним не согласился и тут же принялся его поправлять, ссылаясь на свою личную дружбу с Эдуардом. По словам Шелленберга, тот заявил: «С момента своего отречения герцог находится под неусыпным надзором британской Секретной службы. Мы знаем, что он чувствует на самом деле: он у них практически в плену». А все потому, как гласили разведданные Риббентропа, что Эдуард по-прежнему питает «теплые чувства к Германии» и при первой же удобной возможности был бы рад бежать в Швейцарию или иную нейтральную страну. И в этом рискованном предприятии ему нужен толковый и преданный делу Германии помощник.

Риббентроп добавил, что