Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Германией, но называть герцога Гамильтона предателем было бы все же преувеличением. Однако события мая 1941 года имели один неожиданный побочный эффект. Пока Гесс томился в Митчетт-Плейс, а скомпрометированный Гамильтон продолжал исполнять свои придворные обязанности, ФБР за тысячи миль оттуда получило от конфиденциального источника сведения, из которых следовало, что другой бывший житель Лиссабона напуган развитием событий и что надежды британцев, будто переезд на Багамы вывел его из-под удара, оказались тщетными. В донесении говорилось: «Герцог [Виндзорский] очень обеспокоен и боится, что его могут похитить немцы и обменять на Рудольфа Гесса»[639].

И все же страхи герцога – если о них сообщили верно – были напрасны. Интерес к его похищению угас. Теперь он был куда ценнее для немецкой разведки именно там, где находился.

12. «Тяжкая жертва»

10 августа 1941 года королева обратилась по радио к женщинам Америки. Это было ее первое подобное выступление с начала войны, и она воспользовалась этой возможностью, чтобы обратиться к миллионам слушательниц с речью, написанной в основном ею самой, лишь с небольшими правками Хардинга и Черчилля. Цель ее была двоякой: воздать должное за уже оказанную поддержку и в то же время дать понять, что Британия, как и остатки свободной Европы, нуждается в американской помощи как никогда прежде.

В ее голосе звучали и убежденность, и гнев. Она не скрывала всего ужаса положения («пока что, за исключением доблести нашего народа, мы не сравнялись с нашими врагами») и сокрушалась о «тяжком бремени», что легло на плечи британцев. «Во многих городах… дома лежат в руинах, равно как и многие из тех старинных зданий, которые вы знаете и любите едва ли не так же сильно, как и мы. Гибнут женщины и дети, враг не щадит даже раненых в госпиталях».

И все же она превозносила «теплоту и сочувствие американской щедрости», говоря, что это «безмерно тронуло сердца всех тех, кто живет и сражается на этих островах». Она выразила благодарность за то, что «из Соединенных Штатов непрерывным потоком идут столовые, машины скорой помощи и медикаменты». Она обратилась к своим слушательницам как женщина к женщинам: «Нам придает сил осознание того, что вы не прошли мимо. В час наших невзгод вы явили то сострадание, которое вот уже 2000 лет является отличительной чертой Доброго Самаритянина. Поверьте мне – и я говорю от имени миллионов из нас, познавших горькую, но и гордую скорбь войны, – мы вам благодарны. Мы не забудем этой жертвы».

Ее заключительные слова прозвучали как гимн солидарности двух англоязычных наций. «Вам тирания ненавистна так же, как и нам; для вас то, за что мы готовы умереть, не менее священно. И, по моему глубокому убеждению, ваша щедрость рождена из понимания, что мы сражаемся за общее дело, ваше – не в меньшей степени, чем наше. Она рождена из вашей высокой решимости не допустить, чтобы, чего бы это ни стоило и как бы долог ни был бой, с лица земли исчезли справедливость и свобода, человеческое достоинство и доброта»[640].

Речь была встречена с восторгом[641]. Рузвельт писал королю: «Будьте так добры, передайте королеве, что ее вчерашнее выступление по радио было поистине безупречным во всех отношениях и принесет огромную пользу»[642]. И все же, несмотря на то, что недавний обед королевской четы с Гопкинсом был и сердечным, и продуктивным, долгожданные решительные действия так и не последовали, а ситуация становилась все более отчаянной. Страна была в ужасающем положении. За одну лишь ночь 10 мая от бомбежек погибли почти 1500 британских граждан, а за два месяца в Атлантике было потоплено почти полмиллиона тонн жизненно важных припасов и вооружений. Даже Черчилль пробормотал, что это были «пока что худшие дни войны»[643].

Рузвельт был зажат в тисках: с одной стороны – его личное и политическое желание помочь Британии, с другой – мощное влияние изоляционистов вроде Кеннеди. Поставки по ленд-лизу, хоть и были долгожданными, с британской точки зрения были каплей в море. Король с досадой жаловался Галифаксу: «Американцы хотят, чтобы все было прописано до последней запятой. Все делается только в их интересах, никаких “плюс-минус”… Я очень надеюсь, что они не попытаются ободрать нас как липку в вопросе долларовых активов. Они и так уже сгребают все оставшееся в мире золото, которое им без надобности, и не могут же они желать нашего банкротства»[644].

Но и в своей стране президент оказался под огнем. 16 мая Галифакс сообщал королю, что «в его адрес звучит много ожесточенной критики и подозрений, отвлекающих от сути дела»[645]. И даже когда 27 мая Рузвельт во время одной из своих «бесед у камина» заверил нацию, что «[США] окажут всю возможную помощь Британии и всем, кто вместе с ней с оружием в руках сопротивляется гитлеризму», его дела по-прежнему расходились со словами.

Короля отговорили писать Рузвельту до начала войны, но теперь он счел, что теплота их отношений позволяет ему обратиться к президенту с письмом личным, а не формальным. 3 июня он написал ему, смешивая похвалу («Ваша последняя речь от 27 мая вдохновила всех в нашей стране на дальнейшую борьбу, ибо мы знаем, что за нами стоит огромная промышленная мощь вашей страны») с искренней сердечностью: «Я благодарю Бога за то, что нам с королевой довелось побывать в Америке за несколько месяцев до того, как в Европе разразилась война… В наших сердцах живет самая подлинная привязанность к народу Соединенных Штатов». В заключение он подчеркнул неформальный тон переписки: «Поскольку мы знакомы лично, я хотел бы чувствовать, что могу писать Вам напрямую… надеюсь, и Вы сможете ответить мне в том же личном ключе».

Но Рузвельт не ответил. Король, к своему горькому разочарованию, предположил, что письмо затерялось на почте. Когда же выяснилось, что президент его получил, но не счел возможным ответить в том тоне, на который надеялся монарх, кроткий король не смог сдержать гнева и разочарования. На протяжении всего его царствования это было его отличительной чертой: он строил отношения с выборными политиками на более личной основе, чем это, возможно, сочли бы уместным его предшественники (или преемница). Это позволяло ему завязывать дружбу там, где другие правители спрятались бы за протоколом, но это же и заставляло его принимать все близко к сердцу, в отличие от более отстраненных монархов.

Одним из плодов такого подхода и стала его дружба с Черчиллем, зародившаяся после довольно прохладного начала. Это не была квазиотеческая динамика, как с Чемберленом, а скорее партнерство, укрепляемое еженедельными обедами, которые оба так ценили. Потому-то