Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Черчилль, однако, смотрел на вещи иначе. Как бывший первый лорд Адмиралтейства и морской офицер, он был глубоко потрясен случившимся, но как премьер-министр – испытывал огромное облегчение. После месяцев безнадежности наконец-то пришла помощь. Именно с этими мыслями он и отвечал королю 12 декабря. Признавая, что «понимал, сколь тяжко [король] воспримет потерю двух великолепных кораблей», он не закрывал глаза и на военную катастрофу, которой обернулось нападение японцев. «Помимо личной скорби, это очень тяжелый удар, и все наши комбинации на Дальнем Востоке, с таким трудом выстроенные из скудных ресурсов, разрушены». И все же он видел и светлую сторону. «Но если взвесить все, – заключал он, – я испытываю огромное облегчение от тех чрезвычайных перемен, что произошли в последние дни»[663].

Черчилль понимал, что рискует быть обвиненным в оппортунизме, и потому это письмо не вошло в его официальную историю войны. Но перед лицом неудержимого роста силы, которую король описывал как «самую страшную, организованную армию, какую только видел или знал мир», было истинным благословением осознавать, что Британия больше не одинока. Лишь безумец мог бы желать продолжения этой далеко не блестящей изоляции[664].

Королева, в свою очередь, была куда более язвительна. В разговоре с королевой Марией она заметила об американцах: «Они упорно закрывали глаза на столь очевидную опасность… это очень молодая и неискушенная нация»[665]. Галифакс же размышлял: «Японцы, безусловно, нанесли очень сильный удар и по американцам, и по нам… что делает положение в Тихом океане крайне неудобным». Но, отметив, что Соединенные Штаты теперь едины, «слегка истеричны» и кипят яростью, он не удержался от нотки злорадства: «Теперь они будут куда охотнее у нас учиться»[666].

В то Рождество и Черчилль, и король обратились к союзным нациям. Речь премьер-министра прозвучала из Белого дома, куда он прибыл навестить Рузвельта вскоре после атаки на Перл-Харбор. «Я провожу этот праздник вдали от своей страны, от своей семьи, – объявил он, – и все же, по правде говоря, не могу сказать, что чувствую себя вдали от дома». Подчеркнув свои американские корни по материнской линии, не говоря уже об общности языка и религии, он продолжал: «Я не могу чувствовать себя чужаком здесь, в сердце Соединенных Штатов. Я ощущаю такое единство и братскую связь, что они, вкупе с вашим радушным приемом, убеждают меня: я имею право сидеть у вашего очага и разделять вашу рождественскую радость». Он говорил в «диковинный сочельник», когда «почти весь мир погряз в смертельной борьбе, и нации, с самым чудовищным оружием, какое только может измыслить наука, идут друг на друга войной». И все же в будущее, на «суровую задачу и грозные годы, что лежат впереди», он взирал с куда большим спокойствием, чем прежде, чувствуя рядом плечо союзника.

Обращение короля к британцам было исполнено и оптимизма, и осторожности. Он не обладал риторическим даром Черчилля[667], но его тихая решимость была не менее действенной. Он говорил о сражающихся, но также и о страждущих – о «раненых, скорбящих, объятых тревогой, военнопленных» – и использовал язык молитвы, чтобы подчеркнуть всю тяжесть испытаний, выпавших на долю его нации. «Все эти разлуки – часть той тяжкой жертвы, которой требует эта война. Вполне возможно, она потребует жертв еще больших. И если так, давайте встретим их стойко и вместе. Я думаю о вас, моих народах, как об одной большой семье, ибо именно так мы и учимся жить. Мы все – одно целое. Мы все нужны друг другу. Именно в служении друг другу и в жертве ради общего блага мы и обретаем подлинную жизнь. С этим духом мы победим в войне, и с этим же духом мы завоюем для мира после войны мир истинный и прочный. Величие любой нации – в духе ее народа. Так было испокон веков; так будет и с нами».

Он признал, что настали «суровые и судьбоносные времена», но выразил надежду, что недавние события могут привести к тому, что еще вчера казалось невозможным, – к победоносному окончанию войны. В своем заключительном слове он, вновь обращаясь к библейскому языку, воззвал к своим подданным: «Будьте сильны и мужайтесь… Идите вперед, в грядущий год, с добрым сердцем. Вознесите свои сердца в благодарности за избавление от былых опасностей. Вознесите свои сердца в твердой надежде, что нам будут дарованы силы преодолеть все грядущие невзгоды, пока не будет одержана победа. И пусть небеса над нами все еще темны и грозны, у нас есть звезды, что укажут нам путь».

И он заключил: «Никогда еще героизм не сиял так ярко, как ныне, ни стойкость, ни жертвенность, ни сострадание, ни добрососедство; и с ними – ярчайшая из всех звезд – наша вера в Бога. За этими звездами мы и будем следовать с Его помощью, пока не воссияет свет и не падет тьма».

Ему оставалось лишь молиться, чтобы он оказался прав.

13. «Если мы, черт возьми, не можем сражаться, нам лучше молиться»

Общепринятое представление о Черчилле времен Второй мировой войны – это образ энергичного патриота, который сочетал в себе тактическую проницательность и дар произносить воодушевляющие, почти поэтические речи, вдохновлявшие его народ. И хотя этот образ не лишен пропагандистских преувеличений, он во многом справедлив – и этого человека регулярно признают величайшим британцем в истории.

Однако к началу 1942 года положение стало, пожалуй, самым тяжелым за все время его премьерства. Вернувшись из США, где он перенес легкий сердечный приступ, он проигнорировал советы врачей отдохнуть хотя бы пару недель и окунулся в пучину недовольства, исходившего как от политиков, так и от прессы. С политическими оппонентами он разделался со свойственной ему дерзостью, но пресса оказалась более грозным противником. Будучи сам бывшим военным корреспондентом, он понимал, как важно подавать информацию просто и ясно. И хотя он уверял короля, что с вступлением в войну США победа обеспечена – по его словам, страны «поженились» после долгих «ухаживаний»[668], – для прессы месяцы безоговорочной поддержки миновали. Газеты пресытились хвалой, и на третьем году войны на смену былому почтительному вниманию пришел открытый гнев.

«Мы можем проиграть войну – это факт. Сегодня мы ее проигрываем – это тоже факт», – заявила газета Daily Mirror 16 февраля. Редакция клеймила «самоуверенные, косные умы, [действующие по инерции]» и заявляла: «правительство – вот кого нужно предупреждать»[669]. Газета Daily Mail выразилась еще резче, нанеся удар лично по Черчиллю. Она противопоставила лидера, который провел нацию через Дюнкерк и другие катастрофы, его нынешнему образу. С горькой иронией издание