Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

путешествием с величайшим интересом и буду более чем рад, когда вы благополучно вернетесь домой. Как я уже говорил вам, ваше благополучие очень много значит не только для Объединенных Наций, но и для меня лично». Подпись «ваш очень искренний и благодарный друг» побудила Черчилля немедленно написать благодарность от руки: «Всегда, сэр, вы [очень] добры ко мне… Я искренне надеюсь и молюсь, чтобы это мое путешествие было плодотворным»[696][697].

Переписка монарха с Монктоном ранее в том же году касалась отъезда египетского короля Фарука, в котором юрист принял деятельное участие. Король с горечью размышлял: «Не думаю, что когда-либо в жизни одному человеку выпадала доля готовить два акта об отречении». Король писал: «ваша работа по пропаганде, должно быть, становится все труднее и труднее, учитывая положение, в которое мы попали на Дальнем Востоке» и приходил к выводу: «мы не можем вести сражения повсюду одновременно». Он также подтвердил свою солидарность с премьер-министром («Уинстону пришлось нелегко со всей этой неуместной критикой, которую ему пришлось вынести… страна твердо стоит за ним») и не скрывал собственных страхов: «Я был очень обеспокоен этим и другими недавними событиями, но нужно закалять себя, чтобы не впадать в уныние». Впрочем, в их общении нашлось место и для теплоты. Король писал Монктону: «Я передал Королеве вашу “любовь и преданность”, чему она была одновременно удивлена и рада. Интересно, не имели ли вы в виду “верноподданническую преданность”! В любом случае это нас рассмешило»[698]. Подобная разрядка пришлась как нельзя кстати.

Тем временем помощник личного секретаря короля, Томми Ласселс, решил вернуться к ведению дневника. Второго июня он делал запись, сидя в Букингемском дворце, слушая, как строят новое бомбоубежище, и глядя на целлофан, заменивший выбитые прошлогодними атаками стекла. Несмотря на не самую спокойную обстановку, он был настроен философски. «Сегодня первый [день] в этом году, который можно сравнить с летним, – писал он, – он поистине идеален; и этот день, совпавший с чередой добрых вестей[699], заставляет задуматься: не начинает ли рассеиваться почти неотступный мрак и тревога последних двух с половиной лет».

Рациональных оснований для оптимизма у Ласселса было немного. Гитлер по-прежнему властвовал в Европе, Черчилль держал глухую оборону, а Британия лежала в руинах. Последние два года приносили одни лишь поражения, и теперь, когда Америка наконец вступила в войну, больше не приходилось уповать на deus ex machina, который мог бы даровать победу. В конце октября король подвел безрадостные итоги минувших трех лет: «Многое произошло с тех пор, как я начал этот том восемь месяцев назад… бо́льшая часть его содержания – очень удручающее чтение, так как очень немногие из наших военных экспедиций были успешными… Я надеюсь, что следующий том будет содержать более волнующие новости об одном-двух успехах»[700].

К счастью, он был прав. Ласселс воплощал дух, который разделяли многие. Страну бомбили, истязали, избивали. Но она не сдавалась. Стекла в Букингемском дворце были выбиты, привычную дворцовую жизнь сменил гул стройки, но сам дворец стоял – как символ Британии, не сломленной всем, что выпало на ее долю за 33 месяца.

Знай Ласселс, что всего через 33 месяца война будет почти окончена, он, возможно, позволил бы себе ликование, при условии, что ему не пришлось бы вопрошать: «Какая сторона победила?»

В тысячах миль отсюда тот же вопрос занимал умы герцога и герцогини Виндзорских. Хотя Уоллис, приветствуя вступление Америки в войну, писала своей тете Бесси: «[это] лучше, чем быть в стороне… только подумайте, какая настоящая битва начнется после заключения мира»[701], ее супруг жаловался Аллену, что «с беспрецедентным вероломством Японии и вступлением Соединенных Штатов в войну багамский зимний туристический сезон умирает естественной смертью»[702]. И хотя он признавал, что «это лишь местные трудности, и их легко переносить по сравнению с участью большинства других стран», его слова были наглядной демонстрацией той царственной отстраненности, с которой он взирал на конфликт, в который, по его мнению, его страна никогда не должна была вступать.

Свои рабочие обязанности он исполнял со смесью усталости и редкого интереса. Однако вступление Америки в войну имело и нежелательный побочный эффект: возобновилось пристальное внимание к Акселю Веннер-Грену.

Наблюдение ФБР за Веннер-Греном продолжалось; и хотя подозрения, что он посетил Перу для инвестирования своих миллионов, возможно, при поддержке немецких денег, были сильны, веских доказательств против него не находилось. Его считали фигурой сомнительной, но пока Америка оставалась формально нейтральной, его вряд ли можно было назвать вражеским агентом. Эдуард даже предпринял попытку вмешаться, чтобы поддержать его предполагаемую покупку большого участка на Багамах. Это привело к тому, что Галифакс был вынужден прокомментировать «неловкие последствия» участия герцога, учитывая, что МИ-5 и Адмиралтейство считали Веннер-Грена фигурой с «сомнительными политическими наклонностями». Министерство иностранных дел ответило, что вопрос «весьма деликатен» из-за дружбы Эдуарда и Веннер-Грена, добавив, что «герцог хорошо осведомлен о том, что Веннер-Грена считают подозрительным… но сам он этих подозрений не разделяет»[703]. Тем временем в Вашингтоне эту идею сочли «в высшей степени нежелательной», не в последнюю очередь потому, что Веннер-Грен продолжал выступать с заявлениями, предполагавшими, что война – это трагедия и что он мог бы стать миротворцем. Пресса же едко окрестила его «приятелем Геринга».

Все изменилось после Перл-Харбора. 14 января 1942 года Государственный департамент США внес Веннер-Грена в «Официальный список заблокированных граждан», превратив подозрения против него в официальные обвинения. Он был лишен права въезда в Америку, ведения дел с гражданами страны и использования своих активов Electrolux. Под дипломатическим давлением союзников британское правительство издало аналогичный указ. Отныне Веннер-Грена клеймили как нацистского симпатизанта и коллаборациониста; его репутация была уничтожена. Ходили слухи, что за его внесение в черный список личную ответственность нес сам Рузвельт.

Это поставило герцога в затруднительное положение. Он был верен своим друзьям, а Веннер-Грен был одним из немногих на Багамах, в ком он видел равного себе. К тому же его финансовый опыт был бесценен для поддержки губернаторства. Но теперь Эдуард оказался лишен и друга, и денег. Учитывая настойчивые слухи в Америке о его неоднозначных симпатиях[704], он не мог предложить Веннер-Грену поддержку, как он, возможно, того хотел. Все, на что он отважился, – это выпустить официальное заявление, отрицающее предположение, будто дом промышленника на острове Хог-Айленд был тайным рассадником фашизма. В нем говорилось: «В ответ на непрекращающиеся слухи о том, что в поместье Веннер-Грена на острове Хог-Айленд существуют секретные объекты, доступные врагу… был проведен самый тщательный обыск, который не обнаружил ничего подозрительного»[705].

Но, как он уже убедился во время кризиса отречения, «и слабая правда не спасет