Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

в этом мы с У. уверены. Доминионы его не хотят, в Америке ему делать нечего, а он жаждет умеренного климата. У. предлагает Южную Родезию, где пост свободен. Но понравится ли это им самим, да и [Яна] Смэтса[716] тоже нужно спросить». И с нескрываемым раздражением он заключал: «Это крайне сложная проблема»[717].

Таким образом, Эдуард и Уоллис прибыли в Соединенные Штаты с клеймом «уцененного товара». Виной тому были и их связи с Веннер-Греном, и общее ощущение, что их визит, какими бы важными ни были его цели, оказался несвоевременным. Положение усугубилось, когда Галифакс заявил, что слишком занят, чтобы принять их в Вашингтоне, переложив обязанности хозяина на свою жену. В одной из газет появилась язвительная статья о герцогине, и хотя посол назвал статью «довольно неприятной, но не такой уж ужасной, как она себе вообразила», она ясно свидетельствовала о той опале, в которой они оба находились в определенных кругах.

Свое личное презрение к герцогу и его планам Галифакс излил в письме к сестре. «Если бы только подобные статьи заставили их уразуметь, что далеко не все горят желанием их видеть и приветствовать, – какая бы от этого была польза!» Он по-прежнему скептически оценивал будущую полезность Эдуарда. «Я просто не представляю себе будущего этого молодого человека. Он же не может вечно быть на Багамах, а я, признаться, и не вижу, где еще он мог бы жить. Почти не сомневаюсь, что он в один прекрасный день видит себя постоянным послом в Вашингтоне, но не думаю, что это была бы блестящая идея!»[718]

Однако прежде чем удалось достичь хоть чего-то дипломатически значимого, герцогу пришлось срочно мчаться обратно в Нассау, где вспыхнул бунт из-за недовольства оплатой труда на местных работах. Следующие десять дней он был поглощен попытками уладить ситуацию; это был самый долгий срок, который он провел в разлуке с Уоллис с момента их свадьбы. Британское правительство помощи почти не оказало, зато политики пришли в ужас от его радиообращения, в котором он пообещал бунтовщикам удовлетворить их чаяния в виде повышения зарплаты на один шиллинг.

Оставшаяся часть поездки прошла более гладко. У герцога состоялась аудиенция у президента, которого он назвал «само́й любезностью» и который, по его словам, говорил с ним начистоту. Десятилетия спустя Эдуард писал: «Понятия не имею, чего он в действительности от меня хотел… Скорее, я подозреваю, [что оказался там], потому что он – человек, самостоятельно взобравшийся на вершину доступной человеку политической власти, – питал любопытство к мотивам и рассуждениям того, кто смог отказаться от унаследованного положения, дарующего немалую известность»[719]. И после того, как герцог исполнил все ритуальные требования – махал рукой, улыбался и позировал для фото, – Галифакс записал в дневнике: «Мне показалось, он был в куда лучшем расположении духа, чем в прошлый раз, – без сомнения, успокоившись после недели, проведенной с герцогиней»[720].

И все же без неловкостей не обошлось. Небольшая группа дам воспротивилась визиту герцогини в Клуб объединенных организаций обслуживания вооруженных сил, на что Уоллис гневно отрезала: «Да плевать я хотела на их старый Клуб!» Бизнесмен Уолтер Ховинг[721] назвал этот инцидент «крайне досадным»[722] в разговоре с Галифаксом. Тот, в свою очередь, заметил лорду Крэнборну, госсекретарю по делам колоний: «Почти не сомневаюсь, что мистер Ховинг столкнулся с определенными анти-герцогиня-виндзорскими настроениями в элите Лонг-Айленда и решил, что проще всего свалить все на “британцев”».

Несмотря на кажущийся успех визита, Галифакс не питал энтузиазма по поводу подобных поездок в будущем. «Полагаю, Вам будет небезынтересно взглянуть на эту бурю в стакане воды, – писал он, – ведь, если я прав, она служит лишним подтверждением того, во что герцог и герцогиня так упорно не желают верить, а именно: в американских кругах по-прежнему существует значительное к ним отторжение, и потому чем меньше они будут привлекать к себе внимания, тем лучше. Не сомневаюсь, что, пока они на Багамах, нам придется мириться с этими периодическими вылазками, но не думаю, что Вы можете что-то с этим поделать. Багамы, как Вы, несомненно, знаете, ему уже осточертели!»[723]

Герцог и герцогиня неохотно вернулись в Нассау в начале июля. Их сопровождали друзья, Герман и Кэтрин Роджерс, которые надеялись на спокойный отдых, но вскоре были сломлены невыносимой жарой и вынуждены были уехать. «Боюсь, от жары у Германа подскочила температура, и это его порядком измотало… Я так по ним скучаю», – писала Уоллис тете[724]. Деятельность Галифакса она воспринимала с подозрением: «Я слышала, [он] ведет постоянную подковерную игру против герцога, даже вставляет палки в колеса в тех делах, что тот пытался наладить для Колонии». Но от мучителей своего мужа она отмахивалась, с презрением называя их «странными людьми» и выражая надежду, что они «наконец займутся войной, а не плетением мелочных интриг»[725].

После разочарований и трудностей прошедшего года их жизнь на Багамах погрязла в рутине. И хотя Черчилль, видевший их в Вашингтоне, описывал герцога как человека, вполне освоившегося со своей работой и готового совмещать свою роль с периодическими частными визитами в США, это было явным лукавством. Обязанности губернатора были отнюдь не синекурой, а атмосфера подозрительности и снисходительности отравляла рабочие отношения и с Британией, и с Америкой. Постоянно висела угроза новых вспышек насилия среди местного населения, да и вероятность того, что Дом правительства станет мишенью для подводной лодки, была вполне реальной. И стояла невыносимая жара. Должно быть, казалось, что хуже уже не будет.

Но шла война. А на войне хуже может быть всегда.

14. «Ложные слухи и дикие домыслы»

К 1942 году актер, драматург и композитор Ноэл Кауард стал одним из самых популярных людей Британии. Снискав славу в бурные двадцатые и тридцатые годы комедиями вроде «Водоворота» (The Vortex) и «Планов на жизнь» (Design for Living), которые поднимали смелые темы наркомании и бисексуальности, с началом войны он переключил свои таланты с легкомысленных развлечений на военную службу. В 1940 году МИ-5 в частном порядке завербовала его на роль связного между миром шоу-бизнеса и британской разведкой, и он пришел в восторг от возможности направить свои творческие дарования в русло шпионажа, пусть и не самого высокого полета. 21 августа 1940 года он сообщал Роберту Ванситтарту: «Я буду абсолютно счастлив числиться правительственным агентом. Полагаю, это положит конец множеству ложных слухов и диких домыслов»[726].

«Ложные слухи» и «дикие домыслы» сопровождали Кауарда почти всю его жизнь. И хотя в своих кругах он не скрывал своей гомосексуальности, он так никогда и не счел нужным публично заявить о ней, даже после ее легализации в шестидесятых, отшучиваясь: «В Уэртинге еще остались