Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Поводом для газетного недовольства стало падение Сингапура 15 февраля – 85 000 британских солдат сдались уступавшим им в численности японским силам. Это поражение стало унизительным эпилогом к трагедии Перл-Харбора; сам Черчилль назвал его «величайшей военной катастрофой в новейшей истории». Новость повергла короля в уныние. В своем дневнике он записал: «Я очень подавлен всем происходящим… возможно, наш образ жизни в последние годы был слишком комфортным, в нем во всяком случае не было мыслей о войне»[670]. Эту же мысль он повторил и в письме к матери: «Я очень удручен потерей Сингапура и тем фактом, что мы не смогли помешать пяти немецким кораблям пройти через Ла-Манш[671]». В конце он добавил: «Мы переживаем тяжелый период, и потребуется вся наша энергия, чтобы сдержать шквал критики со стороны прессы и других»[672].

Сомнения в компетентности премьер-министра, которые, возможно, еще оставались у короля, развеял Хардинг. И пусть во времена отречения личный секретарь и Черчилль оказались по разные стороны баррикад, теперь Хардинг заверил монарха, что говорил с Иденом и другими, и их вердикт был единодушен: «Уинстон – правильный и, по сути, единственный человек, способный вести страну через войну»[673].

Однако Хардинг счел, что совмещение постов премьер-министра и министра обороны слишком обременительно для одного человека, и король затронул этот вопрос с Черчиллем за обедом 17 февраля. Его премьер ответил дерзко. Он был смущен нападками со стороны прежде лояльной прессы, и король записал в своем дневнике: «[Уинстон] очень зол на все это и сравнивает происходящее с охотой на тигра в окружении роя злых ос». Черчилль сетовал: «Как бы я хотел, чтобы люди просто делали свою работу, а не критиковали все время», – но король мягко посоветовал премьеру поберечь здоровье[674].

И все же оба – и монарх, и его премьер – знали, что даже в войну цель прессы – продавать газеты. Не имея поводов для бравурных репортажей, они неизбежно сделали из премьер-министра главного козла отпущения. Королева жаловалась Хелен Хардинг: «Возможно, нам следует почистить наших журналистов, прежде чем мы приступим к задаче реформирования мира… они судят всех по своим очень низким стандартам и мешают простому человеку доверять им как лидерам мнений». Она полушутя предложила: «Я хочу учредить стипендии для будущих журналистов, и, возможно, мы могли бы немного поднять стандарты, если бы на то согласились владельцы газет (которые, собственно, и виноваты)»[675]. Как бы то ни было, игнорировать прессу было нельзя.

Неслучайно под этим давлением Черчилль и пошел на перестановки в правительстве, уступив лидерство в Палате общин Энтони Идену и введя в Военный кабинет лейбориста Стаффорда Криппса. Еще одним реверансом в сторону оппозиции стало назначение лидера лейбористов Клемента Эттли заместителем премьер-министра. Если бы о недавнем сердечном приступе Черчилля стало известно чуть раньше, и Эттли, вероятно, занял бы свой пост гораздо быстрее.

Усиление позиций лейбористов в Кабинете министров привело еще к одной кадровой перестановке. Лорд Бивербрук, служивший в Военном кабинете с самого назначения Черчилля в мае 1940 года – на постах министра авиационной промышленности и министра снабжения, в феврале 1942 года получил новую должность – министра военного производства. Название звучало внушительно, однако он тут же столкнулся с сопротивлением лейбориста Эрнеста Бевина[676], министра труда и национальной службы. Тот не доверял Бивербруку и не дал ему никакого реального влияния на свое ведомство. С досады медиамагнат подал в отставку, пробыв на новом посту всего 12 дней.

Король, который всегда был настроен против Бивербрука, отнесся к его уходу хладнокровно. 19 февраля он записал в дневнике: «Я рад, что Уинстона убедили произвести [изменения] до, а не после дебатов [о вотуме доверия]. Палата общин хочет, чтобы Уинстон вел их за собой, но им не нравится, как он с ними обращается. Он любит поступать по-своему, без чьего-либо вмешательства, а в этой стране никто не станет мириться с таким обращением. Все хотят помочь ему в его работе и понимают его ответственность как лидера в этой тотальной войне»[677]. В письме к Галифаксу монарх выразился еще откровеннее, упомянув «тревожное время», наступившее из-за газетной критики в адрес Черчилля, и посетовал: «если бы только пресса играла честно и дала им шанс добиться результатов». Невысказанный ответ напрашивался сам собой: Черчилль был у власти почти два года. И пусть он проявил себя как мастер риторики, сейчас страна отчаянно нуждалась в военных успехах.

В эти дни неуверенность охватила даже самого премьер-министра. Король с тревогой отмечал его нехарактерный пессимизм: Черчилль «мрачно смотрит в будущее, поскольку не видит, как мы можем укрепиться хоть в какой-нибудь части мира», и с отчаянием вопрошал: «Сможем ли мы держаться вместе перед лицом всех этих невзгод? Так или иначе, мы должны это делать»[678]. Здоровье явно подводило премьера, и на советы монарха отдохнуть он лишь вновь признавался в своей подавленности. «Может случиться все что угодно, и будет чудом, если нам хоть где-нибудь повезет»[679]. Дошло до того, что в правительственных кругах стали обсуждать немыслимое: войну с петеновской Францией[680], первую с 1815 года.

Америка, как все и надеялись, вступила в войну, однако требовалось время, чтобы ее присутствие стало ощутимым, и еще больше – чтобы эта мощь начала менять расстановку сил. На этом безрадостном фоне даже пламенные призывы Черчилля к военачальникам в Юго-Восточной Азии – сражаться до последнего, не сдаваться, брать пример с храбрости русских в их борьбе с Гитлером – звучали неубедительно. Он и сам казался лишь бледной тенью прежнего себя. Чипс Ченнон, которого, впрочем, трудно было заподозрить в симпатиях к премьеру, записал в дневнике 25 февраля, что тот выступал хмуро, и вынес вердикт: «[Уинстон] потерял палату»[681].

И Ченнон был не единственным, кто считал положение Черчилля безнадежным. Политика умиротворения, казалось, затихла в 1940 году, но в джентльменских клубах и гостиных Мейфэра вновь послышался шепот о том, что сепаратный мир[682] с Германией – не самый худший выход. Этот шепот не перерастал в открытые призывы лишь по одной причине: после смерти Чемберлена и отъезда Галифакса в Америку в Военном кабинете не осталось никого, кто осмелился бы встать на этот путь. Но и сохранять статус-кво было невозможно. Готовясь к отставке, архиепископ Кентерберийский Космо Лэнг предложил объявить 29 марта, Вербное воскресенье, национальным днем молитвы. Королю идея пришлась по душе, но Черчилль воспринял ее скептически. «Если мы, черт возьми, не можем сражаться, – фыркнул он, – нам лучше молиться»[683].

Оставалось утешаться малым – символическими жестами, рассчитанными