Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Говоря о бурной молодости Кента, он опирался на собственный опыт: «По правде говоря, я всегда относился к Джорджу скорее как к сыну, нежели как к брату, ведь, как Вы знаете, именно я взял его под свое крыло и благополучно провел через самый трудный период его жизни, который в противном случае мог бы иметь для его будущего катастрофические последствия». И все же, даже в такой момент, он не смог удержаться от упрека в адрес семьи. «Потому-то мне сейчас так горько думать, что из-за вашего “отношения” ко мне, которого придерживается вся семья, мы с ним не увиделись в прошлом году, когда он был так близко, в Америке».

Но в целом письмо было выдержано в миролюбивом тоне. Он оценил «замечательное письмо», которое получил от королевы Марии, и назвал ее «отважнейшим и благороднейшим человеком», добавив: «Как же тяжело, что в ее преклонные годы на нее обрушился еще один столь тяжкий и горький удар. Ее стойкость – воистину пример для всех нас». Заключил письмо он общими словами о международной обстановке: «Мы со всех сторон слышим, какую прекрасную работу вы с Елизаветой делаете в Великобритании, и о преданности и верности ваших подданных по всей Империи. Я прекрасно понимаю, что вам пришлось нелегко и что путь этот был отнюдь не прост. И хотя, боюсь, впереди нас ждут новые испытания, остается лишь молиться, чтобы победоносный мир был уже не за горами»[759].

Он подписал письмо: «Дэвид». Ласселс пометил, что «[это было] первое личное послание, которое он отправил брату за последние несколько лет»[760]. Оно было не единственным. Тысячи телеграмм и писем хлынули в адрес королевской семьи: безвременная кончина молодого, прекрасного Кента всколыхнула в бесчисленных семьях память о собственных потерях.

На службе присутствовал и Кауард, вместе с Ченноном, который назвал этот день «изнурительным, эмоциональным и жарким», и Баклю, которого, несмотря на смещение с поста лорда-стюарда, все еще приглашали на подобные знаковые мероприятия[761]. Драматург позже писал в дневнике: «Я отчаянно старался не плакать, но тщетно. Когда вошла герцогиня с королевой и королевой Марией, я дрогнул, а когда мимо пронесли гроб, усыпанный цветами из сада в Коппинсе, с фуражкой принца Джорджа наверху, я окончательно сдался. Я отбросил всякое притворство и просто стоял, заливаясь слезами». Он с облегчением заметил, что «и Дикки [Маунтбеттен], и король делали то же самое»[762][763]. Ченнон же, со своей стороны, назвал потерю герцога «невосполнимой», а его смерть – «концом эпохи». «Вся былая элегантность ушла в прошлое, – писал он. – Наша монархия станет все более приземленной, исполняющей свой долг, суровой и лишенной всякого блеска»[764]. Он, впрочем, не упомянул, что некоторые в этом «проеденном молью дворе» могли бы и приветствовать такие перемены[765].

В своих записях о церемонии король называет ее «короткой и выразительной» и признался, что она тронула его до глубины души. «Я бывал на многих семейных похоронах в этой часовне, но ни одни не волновали меня так сильно. Я хорошо знал всех, кто там был, но не смел взглянуть ни на кого из них, боясь разрыдаться. Его смерть и то, как она случилась, потрясла всех, и я получил бесчисленные письма от друзей, превозносящих его добродетели». В своем последнем вердикте брату он признавал и его обаяние, и ту легкость в общении, что когда-то сбила его с пути. «Война во многом его преобразила. Его обаяние покоряло каждого, людей из всех слоев общества»[766].

В тот же день Эдуард провел в Нассау поминальную службу по брату. Он был глубоко потрясен, разрыдавшись в самом начале и так и не сумев совладать с собой до конца службы. На время он отошел от дел, оставив Уоллис отвечать на письма с соболезнованиями, пока сам погрузился в свое горе. «Трагическая смерть, – писала она тете. – Думаю, Британии будет очень не хватать его службы. Он был последним, в ком на этой работе оставалось столько обаяния… Мы оба глубоко потрясены и опечалены»[767].

1 октября герцог написал Сибил Коулфакс в ответ на ее письмо с соболезнованиями. Поскольку она знала обоих братьев в юности, это стало для него долгожданной возможностью излить душу. «Поскольку Вы знали… наши близкие отношения в былые дни, Вы поймете, что, хотя все и изменилось, его кончина стала страшным ударом, а его потеря – бесконечно печальна. Как горько оплакивать бессмысленную гибель людей в этом втором, куда более чудовищном военном конфликте». Он говорил о том, как чувствует себя «зажатым в тиски и оторванным от центров, где вершится история» и о том чувстве отчужденности, что испытывали они с Уоллис, и выразил надежду на «более интересную работу и лучшую возможность сыграть свою роль»[768]. Но такая возможность зависела от воли его брата.

Поначалу казалось, что эта трагедия может наметить путь к примирению. Не только Эдуард и королева Мария обменялись непривычно теплыми письмами, но и сам король сказал матери: «Возможно, как Вы и говорите, его горе теперь проложит путь к лучшему взаимопониманию в будущем»[769]. 14 сентября он посетил место крушения и занес в дневник свои впечатления. «Земля на протяжении 200 ярдов в длину и ста в ширину была вспахана и выжжена огненным следом. Он ударился об один склон, перевернулся в воздухе и скатился по другому на спине. Удар, должно быть, был чудовищной силы, ибо от самолета не осталось ничего, что напоминало бы самолет». Это было тяжелое зрелище, но он считал это своим долгом. Как он писал в дневнике: «Я чувствовал, что обязан совершить это паломничество»[770].

В конце октября он ответил брату, воздав должное и Кенту, и тому, как Эдуард некогда наставлял его. «Я знаю, что внезапная и безвременная смерть Джорджа причинила Вам огромное горе. Боюсь, и потрясение было велико. Вы с Джорджем всегда были большими друзьями, и он, я знаю, был Вам так признателен за помощь в те критические месяцы его жизни. Когда он жил с Вами в Йорк-хаусе, он начал становиться на верный путь, а после женитьбы остепенился и стал по-настоящему полезным членом семьи и общества. Он был для меня огромной поддержкой и источником ободрения в моей работе. Он всегда был занят и держал меня в курсе всего. Он добывал для меня больше сведений, чем кто-либо другой, и излагал их в свойственной ему прямой и шутливой манере. Для меня лично его уход –