Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Обращаясь к премьер-министру с плохо скрытой пассивной агрессией, он писал: «Хотя я, в меру моих скромных сил, и поглощен решением проблем, затрагивающих военную жизнь каких-то 65 000 британцев, я вряд ли смею надеяться, что мои вести заинтересуют того, кто вершит судьбы миллионов». Он настаивал, что «обида, нанесенная и герцогине, и мне, со временем не утихает, а лишь усугубляется. Посему я считаю, что спустя пять с половиной лет вопрос о восстановлении королевского статуса герцогини должен быть наконец прояснен». Затем он попросил Черчилля поддержать его прошение к королю о даровании Уоллис титула ЕКВ, – «не только как акт справедливости и учтивости по отношению к его невестке, но и как жест признания ее двухлетней государственной службы на Багамах».

Герцог считал свое требование своевременным и заслуженным и вновь обрушился на брата, назвав его действия «неоправданным шагом… предпринятым в то время, когда любое действие, направленное на укрепление позиций короля, считалось допустимым, – вплоть до того, чтобы ударить меня по самому больному, а именно оскорбить леди, согласившуюся стать моей женой». Поблагодарив Черчилля за соболезнования – «Смерть бедного Джорджа в столь трагических и, казалось бы, предотвратимых обстоятельствах стала ужасным ударом… в нем была та “легкость”, которая так импонировала вам, как и всем, с кем он общался», – он излил свое презрение к людям, которыми ему приходилось управлять («негры в массе своей все еще дети, как умственно, так и нравственно… самоуправление для цветного населения и расовое равенство – это те психологические сдвиги, которых я лично не одобряю, но которые неизбежны»)[784]. И завершил письмо надеждой, что заступничество Черчилля в деле его жены[785] увенчается успехом.

Не увенчалось. 15 декабря король сделал в дневнике лаконичную запись: «Д. попросил Уинстона просить меня даровать титул ЕКВ его жене. Сделать этого я не могу»[786]. С помощью Хардинга он составил для премьер-министра официальный меморандум, где говорилось: «Я не могу изменить решение, принятое мной со значительным нежеланием еще до его брака». В качестве обоснования он отмечал, что, «отрекаясь, [Эдуард] отказался от всех прав и привилегий наследования для себя и своих детей, включая и титул “Королевское Высочество” для себя и своей супруги». Подчеркнув, что «посему не может быть и речи о “восстановлении” титула для герцогини, ибо она его никогда не имела», он заключал: «И в этой стране, и в Империи по-прежнему есть множество людей, для которых было бы в высшей степени оскорбительно чествовать герцогиню как члена нашей семьи».

Он смертельно устал от этого вопроса. Это сквозило и в его официальном заявлении – «Все в этом несчастном деле так хорошо улеглось, что ворошить его сейчас будет трагедией», – и в рукописной приписке для Черчилля: «Уверен, что станет ошибкой вновь поднимать этот вопрос. Я намерен пока оставить все как есть, но должен сказать вам со всей откровенностью: я не доверяю лояльности герцогини»[787]. Вопрос о лояльности самого брата он тактично обошел. Черчилль телеграфировал герцогу, признавая принесенные им жертвы, но подтверждая, что ни король, ни военный кабинет не пойдут ему навстречу и что он, Черчилль, не намерен более возвращаться к этой теме. И на этом, в очередной раз, все и замерло.

По мере того как менялся ход войны, менялись и ожидания от королевской семьи. Королева, в частности, стала желанным объектом для интервью и публичных выступлений, потому что считалось, что она излучает ту теплоту и открытость, которых так недоставало ее супругу. Придворным старой закалки это не нравилось, они видели в этом умаление ее высокого сана. Ласселс жаловался: «[Американские журналисты], похоже, не понимают, что, покуда в этой стране существует монархия, она должна следовать британским стандартам и не может приносить их в жертву ради «укрепления добрых отношений» (что зачастую лишь эвфемизм для «заискивания») с другими нациями, у которых стандарты совершенно иные».

Ласселс, которому в ту пору было 55, сам балансировал на грани между модернизатором и реакционером. С одной стороны, он размышлял: «Я ничуть не напыщен и не “придворен” в своем отношении к монархии; напротив, мой взгляд на нее, быть может, слишком прагматичен». С другой – тут же отмечал, что у нации есть определенные ожидания: «Например, не жениться на женщине известного склада, что и было с кристальной ясностью явлено в 1936 году». У Хардинга и Ласселса могли быть разные подходы, но в одном они были едины: в убеждении в полной бесполезности Эдуарда VIII[788]. Еще в 1927 году Ласселс в разговоре со Стэнли Болдуином высказывал крамольную надежду, что тогдашний принц Уэльский упадет с лошади и сломает себе шею, избавив тем самым страну от своего будущего правления. И ничто с тех пор не поколебало его мнения о человеке, который, как он презрительно отзывался, «считал, что умение вести легкие беседы – это альфа и омега королевского служения»[789].

И все же вопрос о присвоении титула ЕКВ Уоллис он считал второстепенным: «Бог свидетель, мир не станет от этого ни лучше, ни хуже, каким бы ни был ответ»[790]. Тем не менее в Новогоднем наградном списке имя Уоллис не фигурировало. А герцог тем временем писал тете Бесси, что ее племянница на Рождество перенесла «что-то вроде нервного срыва», хотя и спешил заверить, что сам он пребывает в добром здравии. «Я же, со своей стороны, получил настоящий отпуск, который, чувствую, заслужил после более чем года работы без передышки. И пусть он был слишком короток, я смог поиграть в гольф на чудесных полях Флориды, расслабиться и забыть обо всех “губернаторских” заботах».

И пока ситуация для союзников улучшалась, герцог Виндзорский предавался размышлениям о будущем. Он признавался тете Уоллис: «Мы с ней временами впадаем здесь в отчаяние и гадаем, долго ли еще сможем это выносить. Хотя, поскольку в нынешние времена необходимо иметь работу, а лучшей нам все равно не предложат, я полагаю, все могло быть и куда хуже. По крайней мере, мы вместе, а это для нас жизненно важно и превыше всего»[791]. И все же губернатор мог тешить себя мыслью, что его планы по реформированию Багам были дальновидными, если не сказать визионерскими[792]. И если уж ему было суждено оставаться изгоем в собственной семье, он, по крайней мере, мог направить свою энергию на то, чтобы преуспеть на этом посту, пусть он и вступил на него неохотно.

Теперь, когда события приняли столь разительный оборот, всех занимал один вопрос: как долго еще продлится эта война? В