Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Эдуард попросил разъяснений, и Квакенбуш высказал – что в данных обстоятельствах казалось почти невероятным – предположение, будто Оукс мог покончить с собой, а тело было обезображено, чтобы инсценировать убийство. Вскрытие позже покажет, что удары над ухом не могли быть нанесены самому себе, и тем самым опровергнет теорию Квакенбуша. Но в тот момент паникующий и растерянный губернатор отчаянно нуждался в помощи, и притом немедленно.

Отбросив всякую надежду найти в Нассау достаточно компетентных полицейских, способных справиться с расследованием такой сложности, Эдуард позвонил в полицию Майами и запросил помощи капитана У. Э. Мелчена, начальника отдела по расследованию убийств. Герцог и Уоллис встречались с Мелченом во время своих прошлых визитов и считали его человеком дела. Теперь его срочно вызвали на Багамы для расследования того, что пока официально именовалось либо «смертью при странных обстоятельствах», либо «предполагаемым самоубийством». Отпуская Квакенбушена, Эдуард бросил мрачную фразу: «Ради леди Оукс, надеюсь, это окажется убийством. Ради колонии – самоубийством»[832].

Поиски истины начались. И даже когда губернатор докладывал в Лондон об убийстве Оукса («С глубоким прискорбием сообщаю, что сэр Гарри Оукс погиб насильственной смертью при обстоятельствах, которые еще предстоит выяснить»), он не мог забыть едкого замечания Квакенбушена о том, что «в Нассау тела долго не хранятся». По правилам, следовало бы вызвать детективов из Скотленд-Ярда, но даже если бы их отправили немедленно, они прибыли бы не раньше чем через сутки, оставив Нассау во власти тревоги и домыслов. Было жизненно важно начать расследование без промедления, чтобы либо доказать, что смерть Оукса – это тщательно инсценированное самоубийство, либо найти его убийцу.

Мелчен и его помощник, капитан Джеймс Баркер, начали работать в тандеме с местным комиссаром полиции, полковником Р. А. Эрскин-Линдопом, который больше всего на свете хотел поскорее закрыть это дело, чтобы скандальное расследование не помешало его запланированному переводу на новую должность в Тринидаде. Все трое согласились с герцогом: убийцу нужно найти как можно быстрее, пока новые скандальные заголовки не посеяли на острове панику. И вскоре Баркер представил, казалось бы, неопровержимые доказательства: отпечатки пальцев зятя Оукса, де Мариньи, на месте преступления. Эрскин-Линдоп с облегчением арестовал его и предъявил обвинение. На острове действовала смертная казнь, и плейбою, в случае обвинительного приговора, грозила виселица.

И все же в той скорости и легкости, с которой был найден «преступник», было что-то странное. Хотя де Мариньи и не пользовался на Багамах популярностью, казалось чрезмерным так легко повесить убийство на распутного ловеласа, тем более что его ссора с Оуксом была делом давно минувших дней. Один из чиновников Кабинета, которому герцог доложил об аресте и о «бесценной услуге», оказанной Мелченом и Баркером, заметил: «Губернатор из кожи вон лезет, чтобы объяснить свой довольно необычный шаг – вызов людей со стороны, что, признаться, мне не очень-то по душе. Но, учитывая обстоятельства, я не стану оспаривать его решение»[833].

Суд над де Мариньи был созван в лихорадочной спешке. Предварительные слушания начались уже в июле, а сам процесс был назначен на октябрь. Обвинение должен был возглавить друг Оукса, Халлинан, и все ожидали обвинительного приговора. 22 июля Эдуард отправился в Майами, чтобы дать пресс-конференцию, надеясь развеять слухи о закулисных играх. Он назвал убийство «огромным потрясением для всех», а смерть Оукса – «большой потерей для колонии… [как] в материальном плане, [так и] потому, что он был очень популярен»[834]. Но губернатор не собирался играть роль судьи, присяжных и палача в одном лице. Теперь он ожидал, что правосудие пойдет своим чередом. Уоллис же писала тете: «Мы стараемся держаться как можно дальше от этого ужасного дела… Боюсь, под всем этим скрывается много грязи… интересно, как далеко все зайдет… не думаю, что найдется прачечная, способная отстирать все грязное белье Нассау»[835].

Роль Эдуарда в деле Оукса была сильно преувеличена теми, кто жаждал свалить на него вину за любые провалы следствия. Он хотел справедливости для своего друга, и по-человечески, и как официальное лицо, но обвинения в том, будто он сговорился с Мелченом, Баркером и другими, чтобы заранее осудить де Мариньи и подтолкнуть суд к нужному выводу, не подтверждаются никакими фактами.

Подозреваемого он, без сомнения, ненавидел. В августовском письме к Оливеру Стэнли, министру по делам колоний, он назвал де Мариньи «презренным типом… [у него] с юности гнуснейшая репутация, и моральная, и финансовая; [он] хитростью пробился на деньгах своей бывшей жены в лидеры весьма влиятельной, распутной и развращенной компании молодого поколения»[836]. Однако он тут же отмечал, что «независимо от того, виновен де Мариньи или нет, местное общество раскололось на два лагеря».

Старшее поколение и чернокожее население были уверены в его виновности, но та «неприятная компания», в которой вращался де Мариньи, жаждала его оправдания. Губернатор опасался гражданских беспорядков при любом исходе, комментируя: «Если у цветного населения появится малейший повод заподозрить присяжных в предвзятости, последствия могут быть самыми серьезными»[837]. Подобно Пилату, он умыл руки и запланировал свое с Уоллис отсутствие в Нассау на время октябрьского суда. Он называл все это дело «омерзительным донельзя» и откровенно признавался: «Буду рад, когда суд закончится и все это останется позади».

Вряд ли он был этому рад. Когда 18 октября в Нассау начался так называемый процесс века, поначалу все складывалось не в пользу де Мариньи, против которого свидетельствовали косвенные улики: его дурной нрав и отвратительные отношения с Оуксом. Особый ужас в зале суда вызвал тот факт, что он, как оказалось, часто угрожал «размозжить» Оуксу голову – что, учитывая обстоятельства, при которых нашли тело тестя, звучало особенно зловеще. И все же уже через неделю после начала суда стало ясно, что Баркер и Мелчен гнули собственную (или губернаторскую?) линию в ущерб правосудию. Единственная реальная улика обвинения – отпечаток пальца, якобы найденный на китайской ширме в спальне Оукса, – как выяснилось к ужасу обвинителей, был снят совсем в другом месте дома. Таким образом, алиби де Мариньи было восстановлено, а все дело обвинения – безвозвратно разрушено.

Когда защита разнесла в пух и прах дело обвинения, назвав его «смесью неуместных заявлений и откровенной лжи со стороны полицейских, чей долг – защищать общество», оправдание де Мариньи стало лишь вопросом времени. Оно и последовало после двухчасового совещания присяжных. Даже судья назвал показания Баркера «невероятными» и воскликнул: «от эксперта ожидаешь большей осмотрительности». И все же присяжные добавили к своему вердикту неожиданный довесок: рекомендацию немедленно депортировать де Мариньи с Багамских островов.

Герцог упоминал Галифаксу, что убежден в виновности подсудимого, но сомневается, что ему вынесут обвинительный приговор, из чего становится ясно,