Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

возможность побыть в компании близкого по духу и цивилизованного человека. А герцог, всегда тяготевший к обществу богатых, находил в этом самопровозглашенном «неотесанном алмазе»-миллионере приятного и непринужденного собеседника.

Оукс был полезной фигурой для герцога и в административных, и в светских делах. Он скупил большую часть Сан-Сальвадора, острова в 200 милях от Нассау, и предложил передать его земли жителям для ведения сельского хозяйства. Это был дальновидный проект, который губернатор с восторгом одобрил. Он полностью соответствовал собственному видению того, как его подданным следует давать орудия для управления своей судьбой. И было отрадно, что движущей силой такого начинания стал Оукс – человек простого, ничем не примечательного происхождения, который добился сказочного богатства своими силами.

Поэтому убийство Гарри Оукса 8 июля 1943 года стало не просто трагедией, а настоящей катастрофой. Вдобавок к губернаторским обязанностям на герцога теперь свалилось неожиданное и нежеланное бремя: вершить правосудие.

Впрочем, незадолго до того, как дела приняли столь драматический оборот, Эдуарду предложили другую должность. В мае 1943 года он встречался с Черчиллем во время визита премьер-министра в Вашингтон и даже присутствовал при его обращении к Конгрессу. Одно его присутствие затмило собой все, к немалому раздражению премьер-министра. И пусть Черчилль громогласно заявлял, говоря о войне с Японией[821]: «мы будем вести эту войну плечом к плечу с вами… пока есть дыхание в наших телах и кровь в наших жилах», все внимание было приковано к герцогу Виндзорскому, наблюдавшему за этим из первого ряда. Неудивительно, что его без тени иронии называли «лучшей рекламой Британии в Америке»[822], а грехи 1937 года, казалось, были давно забыты. Галифакс отмечал, что «герцогу и герцогине устроили почти такой же восторженный прием, как и [Черчиллю], когда они вошли в ложу, чтобы занять свои места и послушать речь»[823].

Вопрос о будущей роли Эдуарда неминуемо всплывал в их беседах. Никто не критиковал его губернаторство на Багамах, но его достижения, какими бы они ни были, меркли на фоне того, что происходило в остальном мире. Он мог бы искоренить безработицу на островах, добиться невиданного экономического роста, взрастить нового Шекспира – и этого бы никто не заметил. Поэтому ему предложили новый пост, который, казалось, больше соответствовал его талантам: губернаторство на Бермудах.

Письмо, в котором Черчилль предлагал ему эту должность, вряд ли можно было назвать заманчивым. Он упоминал, что «Бермуды, разумеется, являются ключевым узлом в отношениях между Великобританией и Соединенными Штатами из-за важности их военно-морских и воздушных баз», и, пытаясь угодить и Эдуарду, и Уоллис, подчеркивал: «это всего лишь несколько часов лета от Вашингтона, а климат круглый год несравненно лучше, чем в Нассау». И все же в письме не было приведено ни единой причины, почему именно Эдуард так хорошо подходит для этой работы. Черчилль лишь туманно намекал: «Ваше Королевское Высочество имели бы возможность развивать американские контакты, что в настоящее время сослужило бы нам важную службу»[824].

Но это предложение его не заинтересовало. Герцог от должности отказался и заметил Аллену: «Уинстон, похоже, не понял моего намека на переезд»[825]. Уоллис его поддержала. «Я убеждена, герцог поступил совершенно правильно, отказавшись», – писала она тете. И добавляла: «Не вижу особого смысла в прыжках с острова на остров. Я – за один большой прыжок, на материк»[826]. Становилось очевидно, что их всегда будут считать людьми второго сорта, лишенными собственной воли. Как с горечью сетовала герцогиня в своих мемуарах: «Теперь не оставалось никаких сомнений, что семья Дэвида полна решимости держать его в ссылке на самых дальних рубежах Империи»[827].

Единственное, что оставалось Эдуарду – не столько в надежде чего-то добиться, сколько от бессильной ярости, – это вновь написать брату и обрушить на него очередную порцию упреков. Краткое примирение после гибели герцога Кентского в прошлом году было забыто, все вернулось на круги своя, и письмо герцога Виндзорского бы настолько же ядовито, насколько фамильярно в своей манере.

Он начинает так: «[я пишу] в попытке привести вас в чувство в отношении вашей позиции ко мне и моей жене», выставляет себя невинным страдальцем («Я принял более чем достаточно ударов и оскорблений от ваших рук… несмотря на вашу враждебность, я сносил эти умышленные оскорбления в молчании, полагая, что они были необходимой частью политики по вашему утверждению на троне») и даже прибегает к завуалированной угрозе, намекая, на что он будет способен в будущем, если его желания не уважат. «Весь мир знает, что мы не разговариваем, и это неудивительно, учитывая то впечатление, что вы создали через МИД и в целом: будто бы моя жена и я заслуживаем иного официального обращения, нежели другие члены королевской семьи». И в заключение: «Должен откровенно признаться: я чрезвычайно обижен»[828]. Любой, кто получил бы такое письмо, должно быть, задался бы вопросом, стоило ли вообще записывать столь очевидную банальность.

И все же, чуть более чем через месяц, Эдуард вынужден был переключить свое внимание на совсем другое дело. Как бессердечно пошутила Уоллис подруге после убийства Оукса: «Что ни говори, а в Нассау не соскучишься»[829].

Когда при весьма странных обстоятельствах[830] было обнаружено тело, первый вопрос, который у всех возник, касался мотива. Оукс был сказочно богат, но, в отличие от многих других плутократов, он искренне стремился улучшить жизнь багамцев, насколько это было в его силах. Разумеется, за свою деловую карьеру он нажил немало врагов, не в последнюю очередь тех, кто просто завидовал его успеху, но его филантропия была неподдельной и последовательной. Его жена после его смерти заметила, что он оставил в наследство не более четырех миллионов фунтов – сумма огромная, но лишь малая толика тех богатств, что некогда принес ему «Лейк-Шор-Майн»[831].

Была некоторая семейная драма в виде его 18-летней дочери Нэнси, сбежавшей в прошлом году с 32-летним графом Альфредом де Мариньи; они поженились на следующий день после того, как ей исполнилось 18, и это был третий такой союз для де Мариньи. Но ничто не указывало на то, чтобы кто-то из близких желал Оуксу зла, тем более такой жестокой и мучительной смерти.

Когда на следующее утро герцогу сообщили о смерти его друга, его первой реакцией было ввести полную информационную блокаду, пока не прояснятся детали. Но Этьена Дюпюша, редактора и издателя The Nassau Daily Tribune, заставить замолчать было не так просто, как британскую прессу в 1936 году, и потому в считаные мгновения новость облетела весь мир. Тем временем герцог обратился за советом к доктору Х. А. Квакенбушу, самому известному врачу на острове и человеку с едким чувством юмора. На