Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Желанного генеральского чина Бедо так и не получил; вместо этого ему пожаловали должность зондерфюрера[848]. Укрепившись в немецкой администрации, он начал фонтанировать безумными идеями, как бы помочь своим новым друзьям. Среди них была и отправка его племянницы, Бетти Хэлси, на шпионскую миссию в Америку на подводной лодке. План был таков: ее высаживают где-то у Лонг-Айленда в одном купальнике, а она связывается с секретарем Бедо, миссис Уэйт, и заявляет, будто ее одежду унесло приливом. И хотя немцы отговорили его от этой затеи, Пфайффер считал, что «в своей основе его экономические планы были весьма здравыми» и что его следует держать при себе, пусть даже его «неуравновешенный темперамент» и периодические угрозы пожаловаться самому Гитлеру и приходилось улаживать с величайшим тактом.

В итоге в конце 1941 года Бедо решил отправиться в Алжир, чтобы оценить перспективы строительства трубопровода от Западной Африки до Средиземноморья – разумеется, на благо своих новых союзников. Немцы были только рады избавиться от его назойливого присутствия. «Все вздохнули с облегчением при мысли, что наконец-то сплавили нашего Шарля», – отмечал Пфайффер после прощального ужина, на котором «Бедо произнес длинную и пламенную речь, на которую никто не обратил ни малейшего внимания»[849]. И столь же предсказуемо проигнорировали его, когда в начале ноября он прибыл в Алжир.

Пребывание в Алжире не принесло Бедо особых плодов, и в 1942 году он отправился во Францию, где 25 сентября был арестован правительством Виши (что, по его словам, его «глубоко возмутило») и отправлен в лагерь для интернированных, откуда, впрочем, уже 2 октября был освобожден под опеку немцев. Затем он вернулся в Алжир, но 5 декабря его арестовали вновь, на сей раз – Бригада надзора за французской территорией, а 24 января 1943 года его передали американцам. В его досье ФБР отмечалось: «[Бедо], по-видимому, ничуть не возмущен своим заключением и философски к нему относится, объясняя, что “такое случается на войне”». Какая пропасть между этим и роскошью замка Канде!

Во время допроса Бедо утверждал, что он был не просто в курсе текущих событий, но и обладал способностью предвидеть их задолго до их начала. На вопрос, знал ли он о нападении союзников на Северную Африку, он ответил: «Думаю, у меня было больше предварительной информации, чем у господина Черчилля или господина Идена». Он заявил, что знал о планах 30 сентября 1941 года, что противоречило заявлению Черчилля в Палате общин о том, что решение о нападении на Северную Африку было принято после Перл-Харбора в декабре того же года. И все же он отрицал, что был нацистом, вместо этого утверждая, что его мотивацией для работы с немцами был просто прагматизм успешного бизнесмена, который хотел использовать опасную ситуацию для экономической выгоды. Неэтично, признаться, но вовсе не незаконно. Он уверял, что строительство трубопровода через Сахару станет в высшей степени полезным начинанием, и заявлял, что «был очень заинтересован в том, чтобы сделать что-то конструктивное во время войны»[850]. Он рисовал себя в образе благородного гуманиста, который лишь пошел на сотрудничество с правящей политической силой ради достижения своих высоких целей.

Но следователей это не убедило. Улики против него – письма и документы – были компрометирующими: одна хуже другой. В лучшем случае он выглядел аморальным дельцом, наживавшимся на росте нацистского режима, в худшем – военным преступником. И все же он не забывал своих именитых друзей. Была обнаружена телеграмма, адресованная «ЕКВ герцогу и герцогине Виндзорским, Бирма, Багамы». В ней говорилось: «Шлем вам наши самые теплые пожелания и нашу любовь. Разлука мучительна и со временем лишь усугубляется». И подпись, подчеркнуто неформальная: «Шарль, Дом итальянцев, Алжир». Это шло вразрез с заявлением самого Бедо в апреле 1941 года, будто, хотя немецкие власти и просили его выведать у герцога Виндзорского, не согласится ли тот стать королем Англии в случае победы Германии, он отказался, поскольку больше не состоял в близких отношениях с Эдуардом.

Правда это была или нет, но в мае 1941 года в руки МИ-5 попало письмо, бросавшее тень подозрения на продолжавшиеся отношения между Бедо и Виндзорами. Оно было отправлено мадам Бедо герцогине Виндзорской и гласило с загадочной недосказанностью: «Вы помните тот разговор, что был у Шарля с… в библиотеке в… весной 37-го? Мы ведь продолжили эту тему в тот же вечер в… и много раз после этого в нашем… возвращались к ней? Так вот, этот вопрос сегодня очень важен для определенных держав. Нас всерьез спросили о такой возможности, и мы, по-прежнему веря, что и вы, и… все того же мнения, можем дать абсолютную гарантию, что это не только возможно, но на это можно рассчитывать. Мы правы? Я знаю, вы понимаете. Полагаю, это было самое важное, о чем мы когда-либо говорили. Постарайтесь передать мне ответ сюда»[851].

Не нужно было обладать богатым воображением, чтобы догадаться, что это было за «самое важное, о чем [они] когда-либо говорили», особенно с учетом отсылки к «определенным державам». И все же туманность изложения мадам Бедо не позволяла прямо обвинить Эдуарда и Уоллис в государственной измене. Как заметил по этому поводу Александр Кадоган: «Этот абзац, безусловно, допускает самые мрачные толкования. Но добиться обвинительного приговора на его основании было бы трудно»[852].

К несчастью для Бедо, у него самого такого пути к отступлению не было, и по мере продолжения допросов его самоуверенность начала давать трещину. Он все еще хвастался тем, что «контролирует многих людей во многих странах и имеет к ним доступ… включая даже фюрера», но теперь предлагал поделиться этой информацией с Америкой – при условии, что его жене, ее сестре и племяннице позволят спокойно остаться во Франции. Но если он и ждал благодарности за свое потенциальное сотрудничество, его ждало разочарование.

Разведка ФБР еще 20 октября 1941 года констатировала, что «Бедо определенно прогермански настроен и сотрудничает с немцами… [он], как говорят, наносит делу союзников во Франции больше вреда, чем любой другой американец». И теперь, когда он оказался в руках американцев, из него собирались выжать информацию до последней капли. Один из следователей в феврале 1943 года заключил: «Сам Бедо находится под серьезным подозрением в шпионаже в пользу врага, и любой прямой или косвенный контакт любой из его компаний с ним следует считать крайне опасным».

Спустя год допросов ФБР решило, что улик более чем достаточно для обвинения в тягчайших преступлениях: сговоре с врагом и государственной измене. Его этапировали в Майами, и в День святого Валентина ему было зачитано обвинительное заключение. Бедо отреагировал на это приемом смертельной дозы снотворного. Он умирал три дня. В ФБР, раздосадованные тем, что главная добыча ушла из рук,