Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

– «более американский, чем у многих американцев», по словам Ласселса, – а голос – более резким и пронзительным. Он был «заметно, почти болезненно»[962] худ, и его некогда юное лицо было изборождено глубокими морщинами, хотя он, казалось, по-прежнему излучал ту безмятежность, что была свойственна ему и в бытность принцем, и в недолгое царствование. Его же младший брат, напротив, был так измотан, что без тени юмора бросил Глостеру: «Я помру, так и не добравшись [до Балморала]»[963].

Когда вечером 5 октября братья встретились за ужином – впервые с сентября 1939 года оказавшись в одной комнате, – к ним присоединилась и королева Мария, чье величественное присутствие должно было сыграть роль то ли миротворца, то ли третейского судьи. В итоге, несмотря на всю вражду, накопившуюся за шесть лет, встреча прошла на удивление гладко. Обе стороны ее страшились, но король позже признавался, что она «прошла куда лучше, чем он ожидал». Он отметил, что «Д. выглядел очень хорошо и без умолку говорил об Америке». Герцог спросил королеву Марию, не согласится ли она принять Уоллис. После «нескольких мгновений напряженной тишины» она ответила отказом, пояснив, что «не произошло ничего, что изменило бы обстоятельства, приведшие к отречению». Больше этот вопрос не поднимался. И Эдуард, казалось, наконец смирился с тем, что его жена никогда не будет официально принята семьей и никогда не получит титул Ее Королевского Высочества.

На следующий день состоялась еще одна встреча братьев, на которой они, по свидетельствам, «обсудили все дело очень тщательно и спокойно». Герцог заявил, что теперь он счастливо женат и что никогда не смог бы достойно исполнять свой монарший долг без жены рядом. На это король, не сдержав гнева, возразил: «Вы повергли в глубокий шок всех и здесь, и в Империи… Вы не прислушались ни к семье, ни к друзьям, ни к советникам, и не задумались о последствиях своего поведения». Затем Эдуарду было объявлено, что любая служба под эгидой короны для него отныне невозможна, учитывая его бывший статус монарха. И ему напомнили – словно он и сам этого не знал, – что пост на Багамах был придуман лишь для того, чтобы убрать его из Европы на время войны.

О том, как герцог воспринял эти заявления, король в дневнике умолчал. Равно как и о том, какова была его реакция, когда бывший конюший, Улик Александер, сообщил ему, что постоянное проживание за границей остается непременным условием для его будущих визитов, пусть и дозволяемых с неохотой и из покровительственного снисхождения.

Самый же подробный отчет о мыслях и настроениях герцога во время визита был получен из его беседы с Ласселсом 9 октября. Двое мужчин не виделись почти десять лет, и застарелая вражда, существовавшая между ними – хотя и исходившая больше от личного секретаря, чем от бывшего монарха, – была отставлена в сторону на те «очень дружеские» полтора часа, что длился их разговор. Как и в беседах с королем, Эдуард держался безупречно вежливо, даже когда Ласселс излагал ему суровые истины, подобно Барсуку, который отчитывает мистера Тоуда (Жаб)[964] за его мотовство и безответственность.

Ласселс доложил королю: «Я всегда старался говорить герцогу правду… хотя это и неприятно говорить любому мужчине о его жене; мое убеждение заключалось в том, что, если бы герцогиня была принята королевой Марией и Вашим Величеством, общественное мнение в целом отреагировало бы очень неблагоприятно и даже опасно, хотя я не мог отрицать, что, конечно, было бы меньшинство, которое думало бы иначе»[965]. Хотя он и признал, что «это было в первую очередь семейное дело, в котором [его] мнение не имело значения», он заявил, что «если бы герцогиня была официально “принята”, это оказало бы очень пагубное, если не опасное, влияние на общественное мнение как здесь, так и по всей Империи».

С холодной прямотой Ласселс напомнил своему бывшему нанимателю, что «одним из проклятий королевского сана является то, что в этом мире один закон для королей, а другой – для простолюдинов». Эдуард воспринял это «вполне хорошо», но попытался возразить, что «несправедливо дискриминировать его жену – господин такой и господин сякой тоже были замешаны в разводах, и все же их принимают», и что теперь его следует считать частным лицом. Но Ласселс был неумолим: «Нет, вы никогда не сможете быть частным лицом. Это бремя королевского сана – если вы родились королем, вы остаетесь королем до дня своей смерти, даже если вы стали экс-королем… я не утверждаю, что это справедливо и правильно, но это так»[966].

После того как его жена была столь недвусмысленно унижена, разговор перешел к возможности будущего трудоустройства герцога в какой-либо из британских колоний. Ласселс прибег к метафоре: «Британская империя – она как часы на каминной полке. Их нужно поддерживать в рабочем состоянии, но механизм у них довольно хрупкий, и с годами он становится лишь уязвимее. Мы, так сказать, сотни раз разбирали эти часы, изо всех сил пытаясь втиснуть в них лишнее колесико – колесико экс-короля. И каждый раз убеждались, что, не повредив механизма, этого сделать невозможно».

«На Багамах-то колесико подошло идеально», – без тени смущения парировал герцог.

«Что до Вашего губернаторства, – отвечал Ласселс, – никто и не спорит, что Вы были хорошим губернатором и справились на удивление хорошо. Но Ваше назначение на Багамы было экстренной мерой, решением проблемы, куда девать Вас на время войны. Эксперимент удался один раз, но повторять его небезопасно»[967].

И прежде чем Эдуард успел возразить, Ласселс сменил тон на сердечный: «До сих пор я говорил с Вами совершенно безлично и в общих чертах. Я сказал Вам ровно то, что сказал бы и нынешнему королю, объяви он вдруг о намерении передать трон принцессе Елизавете и спроси, не найдется ли для него другой работы в Империи. Но теперь я хочу обратиться к Вам с личной мольбой. В 1936 году Вы принесли великую жертву ради дамы, ставшей Вашей женой… не могли бы Вы теперь принести еще одну жертву, на сей раз – ради Вашего брата? Того, кто девять лет назад, чтобы Вы могли жить своей жизнью, взвалил на себя самую тяжкую ношу в мире – ношу короля Англии… неподъемное бремя пожизненных забот, обязанностей и труда, – бремя, к которому Вы готовились всю жизнь, а он – ни дня. Не могли бы Вы теперь попытаться облегчить ему жизнь, а не усложнять ее? Вы ведь знаете, что Ваш брат отказывается принять герцогиню лишь потому, что уверен: таков его долг. Вы знаете, что он не