Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

Трудно было представить себе более страдальческую мину. Всего неделю назад Стивену Ловеллу исполнилось пятьдесят пять, и на праздничном приеме он порхал как молодой жеребец. Теперь же он выглядел так, словно одной ногой уже стоял в могиле.

— Розыгрыш? Нет, Стивен, увы, ничем не могу тебя порадовать, — Сандерленд оглядел присутствующих. — Когда наш президент предлагает столь неординарный, жесткий метод борьбы с захлестнувшей страну волной насилия, мотивом для этого служат его собственные глубокие личные страдания — думаю, это очевидно для каждого из нас. Все мы знали и Кэрол, и Мими, и понимаем, какие страшные потери понес Брюс Янсен. Ты и сам был там в ночь выборов, Стивен. Но помимо личной драмы, мы не должны забывать, что перед нами президент, который одержал триумфальную победу на выборах именно благодаря своему умению всякий раз зрить в самый корень проблемы и решать ее без лишних сантиментов. Мы прекрасно знаем, что при любой администрации в этой стране находились люди, которые пытались реформировать оружейное законодательство и обуздать уличную преступность в искренней надежде на перемены. Но давайте честно спросим себя: произошло ли за последние сто лет хоть что-то действительно эпохальное, что позволило бы американцам без страха за свою жизнь ходить по улицам городов ночью, а в некоторых местах — даже днем? Все мы знаем ответ. Нет, ничего подобного сделано не было!

— Вообще-то, если поинтересоваться статистикой, изменения к лучшему были, и весьма заметные, разве нет? — В голосе директора по коммуникациям Лэнса Бёртона сквозили изумление и горечь. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не закричать во весь голос, что у президента окончательно поехала крыша.

Сандерленд пропустил его реплику мимо ушей:

— Что ж, кто хочет высказаться первым? Может быть, ты, Уэсли? Ты среди нас самый молодой, так сказать, представитель будущего и голоса большинства избирателей. А мы, старые волки, послушаем. — Сандерленд вновь попытался изобразить дружелюбие, но на лице отразилась лишь вымученная гримаса.

Уэсли сжал кулаки. Его изящно подставили. Он целый месяц помалкивал, надеясь, что буря улеглась, и вот теперь удар пришелся прямо по нему. Больше всего ему хотелось схватить лежащие на столе бумаги, скомкать их на глазах у министров, швырнуть на пол и растоптать ногами. Развернуться и уйти. Бросить всё к чертям, уехать на Карибы и устроиться каким-нибудь директором по туризму на острове Сент-Круа. Громко высказать этим идиотам всё, что он думает, и уйти, хлопнув дверью. Как еще можно было реагировать на эту фашистскую стряпню, которая начисто перечеркивала Конституцию и растаптывала священные права граждан? Всё остальное было бы пустой тратой времени. Уж лучше покинуть тонущий корабль до того, как он пойдет ко дну.

Он разжал кулаки и огляделся вокруг. Если не считать Сандерленда, перед ним сидели добропорядочные отцы семейств. Достойные, честные люди, которые всю жизнь пахали не покладая рук и несли ответственность за жен и детей. И прямо сейчас эти люди, возможно, впервые в своей благополучной жизни столкнулись лицом к лицу с первобытным страхом за собственное будущее. Наступал момент истины, когда их лояльность проверялась на излом. Выбор нужно было делать здесь и сейчас. Либо согласиться с безумными требованиями президента и катиться по наклонной вместе с ним до неизбежного позорного импичмента и краха всей карьеры, либо подать в отставку, спровоцировав грандиозный политический скандал и погрузившись в абсолютную неопределенность. Неудивительно, что лица у всех присутствующих были измученными от напряжения.

— Буду предельно откровенен: мое мнение об этом проекте не изменится ни завтра, ни послезавтра, ни когда-либо вообще, — сказал Уэсли. — У меня было достаточно времени на размышления, и хотя мотивы президента мне понятны, я остаюсь при своем мнении. Огромная часть предложенных мер попросту невыполнима. Одно дело — попытаться протащить через Конгресс столь масштабное ограничение закреплённого Конституцией права защищать себя с оружием в руках — ещё неизвестно, получится ли это. И совсем другое — сумеем ли мы политически пережить столь же радикальную перестройку политики в отношении СМИ, социальной политики и действующей судебной практики. В этом проекте слишком много заведомо проигрышных войн, слишком много инициатив, которые мы не сможем защитить перед обществом, и слишком много сомнительных обходных путей в обход парламента. Если мне поручат представить эту программу прессе, я не смогу этого сделать по этическим соображениям.

— Что ж, в таком случае, Уэсли, тебе придется подыскать себе другую работу! — холодно отрезал Сандерленд.

Ну конечно. Именно этих слов Уэсли и ожидал. «Открытое обсуждение без последствий для карьеры», как же! Наглый лжец.

Поняв, что сболтнул лишнего, Сандерленд поспешно уткнулся в свои бумаги. Этому приему он научился у Янсена, вот только Янсен умел сглаживать острые углы с врожденным обаянием. Когда сенатор пытался замять собственную оплошность, это выглядело естественно, хотя случалось регулярно. У Сандерленда же любая попытка оправдаться выглядела грязнее Уотергейта[31].

— Не пойми меня неправильно, Уэсли, — пошел на попятную он. — Безусловно, выйти к нации с подобным манифестом — задача не из легких, но в этом и заключается профессиональный вызов. Кто еще из пресс-секретарей в истории нашей страны получал шанс представить общественности столь фундаментальную, историческую программу, да еще и сделать это правильно? Подумай об этом.

Уэсли на провокацию не поддался:

— Перед Геббельсом в свое время тоже стоял серьезный вызов — заставить немцев полюбить нацизм, развязать мировую войну и отправить миллионы евреев в могилу. Думаю, для него это тоже было незаурядной профессиональной задачей.[32]

Сандерленд едва заметно передернул плечами — сравнение привело его в бешенство, но он сумел сохранить маску невозмутимости:

— Мы не занимаемся пропагандой, Уэсли. Наша цель — не отравлять жизнь американцам, и ты прекрасно об этом знаешь. Любой, кто близко знаком с президентом, подтвердит: он радеет исключительно о благополучии своей страны и своего народа.

— Прямо как Геббельс? — подал голос Дональд Беглаубтер, ассистент Лэнса Бёртона; этот парень никогда не отличался робким десятком. — Я полностью согласен с Уэсли. Мы не сможем защитить этот проект ни перед Конгрессом, ни перед собственной совестью. Он антидемократичен и невыполним от начала и до конца. Мы наживем столько врагов, что нам придется оглядываться по сторонам, даже когда мы ходим в туалет. За подобные идеи в этой стране убивают, и президент должен это понимать.

Сандерленд снова принялся перебирать свои бумаги. Если он не прекратит этот шорох, Уэсли рискует не сдержаться: встать, вырвать у него эту стопку и вышвырнуть ее в окно. Он