Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

всех хватало забот, а в Овальном кабинете и вовсе царила непрекращающаяся суматоха. Не проходило и дня, чтобы мимо охраны у дверей президентского кабинета не шествовали лоббисты — то от оружейных ассоциаций, то от их противников. Если кто и видел лицом к лицу тех, кто вершит судьбу этой страны, так это дежурившие на входе охранники.

На утренних планерках содержание этих конфиденциальных бесед никак не протоколировалось. Обсуждались рутинные вопросы, процесс над Бадом Кёртисом продвигался без каких-либо неприятных сюрпризов, и Уэсли уже начал понемногу переводить дух. «Янсен одумался», — с облегчением думал он. Черт возьми, какое счастье. Президент решил пойти проторенным, парламентским путем. Как и подобает цивилизованному лидеру.

Однако Дональд Беглаубтер, выслушав оптимистичные соображения Уэсли, лишь мрачно покачал головой:

— Сильно сомневаюсь, что это так! Вот увидишь, это еще не конец.

И очень скоро выяснилось, что Дональд зрил в корень. Спустя всего пару дней после того, как суд над Бадом Кёртисом завершился в рекордные сроки, а самого его этапировали в тюрьму Уэйверли, секретарь президента Янсена попросила всех членов штаба явиться в конференц-зал, захватив с собой папки с материалами программы по безопасности. С момента их последнего обсуждения прошел ровно месяц.

«Боже мой!» — обомлел Уэсли. Неужели членов Кабинета министров ввели в курс дела в обход аппарата администрации? Неужели они всерьез собираются дать ход этому безумному указу? Сама мысль об этом внушала панический ужас.

Солнечный свет, лившийся в окна вытянутого зала заседаний, возвещал о скором приходе весны, но атмосфера в комнате напоминала склеп. Министр обороны Уэйн Хендерсон, министр юстиции Стивен Ловелл и министр внутренней безопасности Билли Джонсон сидели на своих привычных местах за столом совещаний. Перед каждым лежала распечатка янсеновского указа, и ни один из министров не выглядел довольным.

Уэсли поздоровался со всеми кивком и устроился на стуле у окна, по соседству с директором по коммуникациям Бёртоном и Беглаубтером. Он огляделся. Кресло вице-президента, разумеется, пустовало — в этом не было ничего удивительного, — но где остальные члены Кабинета министров и где сам президент? Опаздывает?

Сандерленд поднялся со своего места:

— Господа, приветствую вас на этой неформальной встрече. — Он окинул взглядом присутствующих, вновь безуспешно попытавшись изобразить улыбку своими холодными глазами. — Каждый из нас ознакомился с проектом указа президента, и через минуту мы перейдем к свободному обсуждению. Поскольку вопросы, затронутые в документе, носят крайне острый, спорный характер, мы отложим в сторону субординацию и протокол. Любые мнения и возражения на этой встрече могут высказываться открыто и без каких-либо последствий для вашей карьеры. Однако я сразу хочу подчеркнуть: всё, абсолютно всё, что будет сказано здесь сегодня, не должно покинуть этих стен. — Он предостерегающе поднял руку, пресекая любые попытки перебить его: — Прежде всего по просьбе президента я хотел бы высказать личное мнение об этом проекте. Когда я впервые прочитал его несколько недель назад — причем перечитывал многократно, — у меня была целая ночь на размышления, прежде чем представить указ аппарату. — Он кивнул сидевшим за столом министрам: — У вас, уважаемые господа министры, такой возможности не было. И я полагаю, что сейчас вы испытываете примерно то же самое, что чувствовал я в тот день. Это не тот документ, который можно пролистать и забыть.

В ответ из своего привычного теплого уголка что-то согласно буркнул министр обороны Уэйн Хендерсон, но в остальном в зале воцарилась гробовая тишина. Особенно замкнутым и ушедшим в себя выглядел министр юстиции Стивен Ловелл. Уэсли прекрасно его понимал. Для Ловелла это было сокрушительным ударом по его профессиональной гордости и авторитету: его ввели в курс дела в самый последний момент, да еще и публично, на глазах у всех присутствующих.

— Да, я вижу вашу реакцию — точно такую же, как была у меня. Я предвидел это, а потому посоветовал президенту созвать нас еще раз завтра утром. Это позволит вам переварить услышанное и систематизировать свои выводы после сегодняшней дискуссии — точно так же, как в свое время сделал я. Хочу, чтобы вы знали: за ту первую ночь я полностью изменил свое отношение к проекту. И в этом весь смысл.

Он упорно пытался поймать взгляд директора по коммуникациям Лэнса Бёртона, но манипулировать этим крупным чернокожим мужчиной было задачей не из легких.

— Разумеется, многие пункты еще предстоит отшлифовать, равно как и обсудить легитимные пути реализации указа через парламент. Но прежде всего мы должны увидеть в этом проекте невероятную государственную смелость и широту стратегического видения.

Уэсли уставился на кофейный столик. Сейчас он встанет, возьмет самую большую чашку и нальет кофе до самых краев. Осушит залпом и нальет еще одну. Черт, черт, черт бы всё это побрал... Он отдал бы полжизни, чтобы оказаться сейчас в любом другом месте земного шара.

Сандерленд замолчал, дожидаясь, пока Уэсли поднимет голову. От тяжелого, пристального взгляда главы администрации у Уэсли по коже побежали мурашки. Сандерленд напоминал хищную рептилию, которая питается раз в год, но при этом ни на секунду не выпускает потенциальную жертву из виду. Каким бы блестящим и уважаемым профессионалом он ни был, никто, абсолютно никто в администрации не мог чувствовать себя в безопасности рядом с ним, гадая, когда и по кому обрушится его следующий смертоносный удар.

— Америка — великая страна, а наши законы и Конституция — лучшие в мире, — продолжал Сандерленд. — И тем не менее жизнь в нашей стране сегодня далека от идеала безопасности. Думаю, в этом вопросе мы все солидарны?

Уэсли посмотрел на Лэнса Бёртона и Дональда Беглаубтера. Судя по их каменным лицам, они не намерены были вставлять свои пять копеек, пока их не спросят напрямую, и ему советовали делать то же самое. Уэсли почувствовал, как челюсти невольно сжимаются от напряжения. Было очевидно, что президент Янсен не терял времени даром за прошедший месяц: он наверняка сотни раз прокручивал этот проект в голове, просчитывая идеальный момент и тактическую позицию для грядущей дискуссии. То, что их собрали именно сегодня, было тщательно выверенным ходом. Наступал решающий момент. И это было чертовски серьезно — Уэсли чувствовал это каждой клеточкой тела.

— Я очень надеюсь, Томас, что прямо сейчас ты рассмеешься и скажешь, что всё это — дурацкий розыгрыш! — наконец заговорил министр юстиции Стивен Ловелл.

На его лице застыла маска тупой, изнуряющей боли — примерно такая, какая появляется на лице мужчины, когда первый шок от удара в пах начинает понемногу отступать.